Я, правда, не помню, постила я это или нет. Но это не важно совершенно, потому что я всё равно не могу не поделиться.
27 февраля 2011 г.
26 февраля 2011 г.
Для тех, кто читает рукопись
В соответствующем блоге новый постинг (пока не глава, пока просто потрепаться). Пожалуйста, если вам не лень, черканите к нему коммент: я там кое о чём спрашиваю, и мне важно, как вы сформулируете ответ.
ЗЫ. Неправильных ответов быть не может, спасибо скажу обязательно.
Upd. Товарищ написал, что туда невозможно отправить коммент. Не знаю пока, почему, но, надеюсь, что завтра разберусь (сейчас уже поздно, я сплю на ходу). Если у вас аналогичные проблемы, пишите, пока пожалуйста, в мыло.
ЗЫ. Неправильных ответов быть не может, спасибо скажу обязательно.
Upd. Товарищ написал, что туда невозможно отправить коммент. Не знаю пока, почему, но, надеюсь, что завтра разберусь (сейчас уже поздно, я сплю на ходу). Если у вас аналогичные проблемы, пишите, пока пожалуйста, в мыло.
19 февраля 2011 г.
Полдня в ушах нон-стопом
Думаю, что под этот ништяк можно легко сделать генеральную уборку во всей квартире за один день и не заметить.
Песня называется «Почерневшая от времени змеиная шкурка» «Чорная вышиванка». Про любовь, естественно (хорошие песни вообще все до единой про любовь).
15 февраля 2011 г.
Блин, как всё просто-то, оказывается
Неужели никто ещё не додумался? Не верю. Наверняка додумались, но кто додумался, тот молчит, точнее, поёт себе потихонечку и плевать хотел на тех, кто ещё не додумался.
Тема такая. То, что русские люди никогда почти не знают ни одной русской народной песни до конца, а знают максимум один-два куплета — это как бы уже общее место. Постоянно об этом тут и там упоминается, и все только и делают, что даются диву в связи с этим. Некоторые даже ставят это русским в вину: мол, не ценят русские свою народную культуру, олухи, ослы, лоси позорные.
Я раньше тоже так думала, но сейчас поняла, почему так происходит, и мне стало очень стыдно. Я больше так не буду думать. У русских много недостатков, но вот за это конкретно винить их нельзя.
Тема такая. То, что русские люди никогда почти не знают ни одной русской народной песни до конца, а знают максимум один-два куплета — это как бы уже общее место. Постоянно об этом тут и там упоминается, и все только и делают, что даются диву в связи с этим. Некоторые даже ставят это русским в вину: мол, не ценят русские свою народную культуру, олухи, ослы, лоси позорные.
Я раньше тоже так думала, но сейчас поняла, почему так происходит, и мне стало очень стыдно. Я больше так не буду думать. У русских много недостатков, но вот за это конкретно винить их нельзя.
Дело в самой природе русской народной песни. Она не для того, чтобы её заучивать наизусть. Она для того, чтобы сочинять её на ходу. Я это поняла буквально только что, когда замурлыкала «Комаринскую», запнулась после того, как «кума, душенька», и… правильно, и погнала дальше — что в голову приходило, то и гнала: про самовар, про калач, про попа, про коня, про дрова, про сапоги почему-то, и ещё про еблю до кучи получилось, но как-то мимоходом. Нагнала, короче, пурги на несколько куплетов с разными припевами, охуела и въехала наконец-то в тему.
Не надо учить русские народные песни. Не надо их вообще запоминать (я, например, уже ни слова не помню из того, что сочинила, только образы остались). Это противно самой их природе. В них нужно играть словами и смыслами, и это их единственное предназначение (предназначение любой неритуальной песни — развлекать, а русский человек даже на пьяную башку развлекается размышлениями о смыслах). Распиздяйство, свойственное русским, которые никогда не знают, куда их занесёт в следующий момент, народной песней отлично учтёно, она не дура. Действительно, у нас богатый язык, способный описать огромное количество всего на свете, и совершенно уникальная коммуникативная система. И поэтому структура нашей народной песни ориентирована не на запоминание слов, а на их сочинение. У нас слишком развита речь, чтобы можно было оправдывать тупую зубрёжку слов.
С другой стороны, в наших песнях прослеживается достаточно жёсткая привязка к мелодии, чем мы отличаемся, например, от негров. У негров музыка перетекает из одной мелодии и ритмики в другую, у нас точно так же перетекают из одной в другую вербальные конструкции. Понятно, что концентрироваться с равным успехом на двух вещах одновременно невозможно, так что всяк будет расставлять свои приоритеты по-своему. В негритянских песнях слов может вообще не быть: «туба-дуба, а-ла-ла» — и хорош. Если слова очень занадобятся, вон, взял псалом — и лабай спиричуэлс двести лет без передышки, рожая по ходу то джаз, то блюз, тоСоветский Союз Пола Робсона. Суть у них всё равно в музыке, слова там как корове седло. А в наших песнях приоритеты расставлены с точностью до наоборот: мы ориентированы на слова, и вся суть у нас тоже в словах, — и поэтому богатство мелодии и разнообразие ритмов будут нам скорее мешать, чем помогать. Отсюда наше тотальное равнодушие к музыкальной составляющей песни: хватает и трёх аккордов.
Здесь следует оговориться: я совершенно не хочу утвердить нашу какую-то исключительность или, там, негритянскую. Я уверена, что в мире существует вагон народов, у которых взаимоотношения с их песнями строятся ровно по такому же принципу, что и у нас или у негров. Я просто не настолько хорошо знакома с народными песнями других культур, чтобы рассуждать и о них тоже. Так что я про нас — не потому что это мы, а потому что про других пускай другие. А про негров я до кучи, потому что они — это те же мы, только с обратным знаком.
Так вот, то, как мы со своей народной песней обращаемся, достойно отдельного пункта жалости, потому что мы, люди, в сущности, очень способные в массе и прекрасно владеющие элементарной рифмовкой, трусим петь «от балды», то есть что в голову придёт. Это, вот, безумно жаль, потому что именно из-за такой трусости наши народные песни и непопулярны (а скучно их слушать — всё заранее известно; музыку же неземной красоты, как латиноамериканцы, например, мы не больно-то способны изобретать). И именно поэтому у нас на эстраде нет хороших певцов: способные голоса просто не находят себе там места, потому что чотампеть-то? «Сижу за решёткой, пацан молодой, кормлюсь из параши, скорей бы домой», штоле? А выйти на сцену и, спев традиционный первый куплет, погнать в неведомую даль — это, конечно, не каждый отважится. И очень это, повторяю, жаль, потому что если бы хоть кто-нибудь отважился, это было бы, натурально, возрождение русской народной песни и полный аншлаг.
Хотя тут, конечно, следует учесть, что для подобной импровизации (а равно и для адекватной её оценки) надо знать очень много слов и уметь их грамотно заплетать. Так что пока у нас тут разруха и тотальное одичание, о серьёзных сценических экспериментах с народными песнями я, считайте, просто размечталась.
(Кстати, очень близко к народной песне подошла авторская. Практически, можно было бы сказать, что и совсем подошла, если б общий уровень культуры подавляющего большинства аффтаров был хотя бы таким, каков он был у раннего Щербакова. Так что даже и в смысле авторской песни мы имеем дело пока только с отдельными прекрасными исключениями, а не с общим прекрасным направлением. Направление в целом — пока говно, всего добра — одна только перспектива.)
Теперь по поводу первого куплета, который традиционно все знают. Я знаю, почему его знают. Потому что это зачин. Как в сказке, ага. Он подсказывает отправную точку для мысли сказителя. «То кум куме самовар тащит» — это что? Это подсказка для фантазии. Вот кум тащит куме самовар, вот зовёт её, и… И дальше мы в массе ничего уже не помним. Наше очень мудрое, распиздяйски ориентированное подсознание выкидывает всё дальнейшее к чёртовой матери, чтобы освободить место для свежей фантазии. И так рождается один сюжет, другой, третий, а в четвёртом варианте, глядишь, и зажили кум с кумой долго и счастливо, и даже не померли ни разу, что характерно.
Вот так надо петь наши песни — как негры исполняют свой спиричуэлс, только с точностью до наоборот: если они жёстко привязываются к словам и импровизируют в музыке, то нам в музыке выёбываться отнюдь не надо, зато надо импровизировать в словах. И тогда — и только тогда — это будут правильные русские народные песни. Я больше чем уверена, что если покопаться в загашниках у этнографов, то как минимум на каждый десяток бабушек, которые говорят: «Ой, а я забыла дальше, чота старая уже, ы...» найдётся как минимум десяток же, которые, забыв, продолжают: «Ой, забыла я, память девичья, а давайте-ка чай пить да с баранками» — на мотив «Комаринской», натурально. И дальше там будет ещё стописят куплетов, и закончится всё тем, что «заходила кума, приносила ума, ум на блюдечке, на фарфоровом». Блюдечко, естественно, в комаринской кутерьме разбили, ум же, соответственно, проебали, так что «уж и спела, как смогла, не по памяти».
На самом деле, я очень удивлюсь, если выяснится, что таких бабушек в природе не существует. Они должны существовать, это совершенно логичное следствие нашей песенной природы.
Всё, можете писать диссертацию, если кому надо. С вами был Капитан Очевидность, он и ещё будет, до новых встреч в рабочий полдень.
ЗЫ. Культурологам-русистам при написании диссертации сугубо рекомендую обратить особое внимание на негров. Мы, повторяю, очень похожи, потому что даже от рабства освободились примерно в одно и то же время. У нас только полярность разная, а остальное практически один в один. Более того, понять русских значительно проще, если наблюдать не их самих, а именно негров, это я вам совершенно ответственно говорю. Просто попробуйте — и сами убедитесь.
Не надо учить русские народные песни. Не надо их вообще запоминать (я, например, уже ни слова не помню из того, что сочинила, только образы остались). Это противно самой их природе. В них нужно играть словами и смыслами, и это их единственное предназначение (предназначение любой неритуальной песни — развлекать, а русский человек даже на пьяную башку развлекается размышлениями о смыслах). Распиздяйство, свойственное русским, которые никогда не знают, куда их занесёт в следующий момент, народной песней отлично учтёно, она не дура. Действительно, у нас богатый язык, способный описать огромное количество всего на свете, и совершенно уникальная коммуникативная система. И поэтому структура нашей народной песни ориентирована не на запоминание слов, а на их сочинение. У нас слишком развита речь, чтобы можно было оправдывать тупую зубрёжку слов.
С другой стороны, в наших песнях прослеживается достаточно жёсткая привязка к мелодии, чем мы отличаемся, например, от негров. У негров музыка перетекает из одной мелодии и ритмики в другую, у нас точно так же перетекают из одной в другую вербальные конструкции. Понятно, что концентрироваться с равным успехом на двух вещах одновременно невозможно, так что всяк будет расставлять свои приоритеты по-своему. В негритянских песнях слов может вообще не быть: «туба-дуба, а-ла-ла» — и хорош. Если слова очень занадобятся, вон, взял псалом — и лабай спиричуэлс двести лет без передышки, рожая по ходу то джаз, то блюз, то
Здесь следует оговориться: я совершенно не хочу утвердить нашу какую-то исключительность или, там, негритянскую. Я уверена, что в мире существует вагон народов, у которых взаимоотношения с их песнями строятся ровно по такому же принципу, что и у нас или у негров. Я просто не настолько хорошо знакома с народными песнями других культур, чтобы рассуждать и о них тоже. Так что я про нас — не потому что это мы, а потому что про других пускай другие. А про негров я до кучи, потому что они — это те же мы, только с обратным знаком.
Так вот, то, как мы со своей народной песней обращаемся, достойно отдельного пункта жалости, потому что мы, люди, в сущности, очень способные в массе и прекрасно владеющие элементарной рифмовкой, трусим петь «от балды», то есть что в голову придёт. Это, вот, безумно жаль, потому что именно из-за такой трусости наши народные песни и непопулярны (а скучно их слушать — всё заранее известно; музыку же неземной красоты, как латиноамериканцы, например, мы не больно-то способны изобретать). И именно поэтому у нас на эстраде нет хороших певцов: способные голоса просто не находят себе там места, потому что чотампеть-то? «Сижу за решёткой, пацан молодой, кормлюсь из параши, скорей бы домой», штоле? А выйти на сцену и, спев традиционный первый куплет, погнать в неведомую даль — это, конечно, не каждый отважится. И очень это, повторяю, жаль, потому что если бы хоть кто-нибудь отважился, это было бы, натурально, возрождение русской народной песни и полный аншлаг.
Хотя тут, конечно, следует учесть, что для подобной импровизации (а равно и для адекватной её оценки) надо знать очень много слов и уметь их грамотно заплетать. Так что пока у нас тут разруха и тотальное одичание, о серьёзных сценических экспериментах с народными песнями я, считайте, просто размечталась.
(Кстати, очень близко к народной песне подошла авторская. Практически, можно было бы сказать, что и совсем подошла, если б общий уровень культуры подавляющего большинства аффтаров был хотя бы таким, каков он был у раннего Щербакова. Так что даже и в смысле авторской песни мы имеем дело пока только с отдельными прекрасными исключениями, а не с общим прекрасным направлением. Направление в целом — пока говно, всего добра — одна только перспектива.)
Теперь по поводу первого куплета, который традиционно все знают. Я знаю, почему его знают. Потому что это зачин. Как в сказке, ага. Он подсказывает отправную точку для мысли сказителя. «То кум куме самовар тащит» — это что? Это подсказка для фантазии. Вот кум тащит куме самовар, вот зовёт её, и… И дальше мы в массе ничего уже не помним. Наше очень мудрое, распиздяйски ориентированное подсознание выкидывает всё дальнейшее к чёртовой матери, чтобы освободить место для свежей фантазии. И так рождается один сюжет, другой, третий, а в четвёртом варианте, глядишь, и зажили кум с кумой долго и счастливо, и даже не померли ни разу, что характерно.
Вот так надо петь наши песни — как негры исполняют свой спиричуэлс, только с точностью до наоборот: если они жёстко привязываются к словам и импровизируют в музыке, то нам в музыке выёбываться отнюдь не надо, зато надо импровизировать в словах. И тогда — и только тогда — это будут правильные русские народные песни. Я больше чем уверена, что если покопаться в загашниках у этнографов, то как минимум на каждый десяток бабушек, которые говорят: «Ой, а я забыла дальше, чота старая уже, ы...» найдётся как минимум десяток же, которые, забыв, продолжают: «Ой, забыла я, память девичья, а давайте-ка чай пить да с баранками» — на мотив «Комаринской», натурально. И дальше там будет ещё стописят куплетов, и закончится всё тем, что «заходила кума, приносила ума, ум на блюдечке, на фарфоровом». Блюдечко, естественно, в комаринской кутерьме разбили, ум же, соответственно, проебали, так что «уж и спела, как смогла, не по памяти».
На самом деле, я очень удивлюсь, если выяснится, что таких бабушек в природе не существует. Они должны существовать, это совершенно логичное следствие нашей песенной природы.
ЗЫ. Культурологам-русистам при написании диссертации сугубо рекомендую обратить особое внимание на негров. Мы, повторяю, очень похожи, потому что даже от рабства освободились примерно в одно и то же время. У нас только полярность разная, а остальное практически один в один. Более того, понять русских значительно проще, если наблюдать не их самих, а именно негров, это я вам совершенно ответственно говорю. Просто попробуйте — и сами убедитесь.
14 февраля 2011 г.
13 февраля 2011 г.
Гоню
Я тут сначала хотела грязно, долго и заковыристо ругаться, но чота атмосферное давление очень низкое, не выходит долго и заковыристо, а тупо и нетворчески неохота.
Потом я села читать про Сертория, но чота отвлеклась на школу. Что характерно, о чём читала — уже забыла. Надо было сразу записывать, но я в следующий раз умнее сделаю: я интернет отключу.
Потом мой взгляд на что-то упал, и я его потеряла. Без взгляда плохо, надо искать, но как его искать без него, ума не приложу. На ощупь, разве. Творческая, в сущности, задачка, но во время шторма лень-лень-лень и очень хочется спать с утра до ночи. Встала в полвторого, к пяти вечера уже носом клевала, сейчас вообще глазки в кучку.
Потом я села читать про Сертория, но чота отвлеклась на школу. Что характерно, о чём читала — уже забыла. Надо было сразу записывать, но я в следующий раз умнее сделаю: я интернет отключу.
Потом мой взгляд на что-то упал, и я его потеряла. Без взгляда плохо, надо искать, но как его искать без него, ума не приложу. На ощупь, разве. Творческая, в сущности, задачка, но во время шторма лень-лень-лень и очень хочется спать с утра до ночи. Встала в полвторого, к пяти вечера уже носом клевала, сейчас вообще глазки в кучку.
В шторм спать — самое милое дело. Рифишь все паруса — и в люлю. Морская болезнь, правда, частенько догоняет: у кого тошнота, у кого голова раскалывается, у кого изжога, у кого уши закладывает — у всех по-разному, на самом деле. То, что в фильмах показывают, о том, как во время шторма все строем рыб кормят, — это туфта. Художественное обобщение, скажем так. Зато все, как один, ходят с синяками и шишками на головах (и на коленках тоже, только коленок никто не видит).
Бумс!
— Это бимс, детка.
Добро пожаловать на борт.
Никогда не забуду, как я эти бимсы циклевала в своё время. То, что приходилось сворачиваться буквой «Г» — это всё фигня. Главное было потом морду отмыть. (Мне, вообще-то, была ещё лепота: у меня очки. Кто без очков циклевал, тем приходилось специально напоминать себе о высоких традициях петербургской интеллигенции, которые не позволяют сообщить миру о ёбаной матери просто так, по трезвяку. Справедливости ради, я, живя в Петербурге отчасти следовала этим традициям, поэтому тоже не сообщала. Но у меня были очки, и мне было проще.)
Кстати, надо уже, в конце концов, купить новые очки, потому что проволока вместо гвоздика — это, конечно, очень интеллигентно, но «хамелеоны» нужны уже до зарезу.
Кошка потеряла всякий стыд, совесть, ум и честь, и до кучи остатки уважения к хозяевам. Если раньше на неё можно было коротко гавкнуть — и она уносила свою злоебучую мышку подальше от хозяйских тапок, то теперь она только смотрит на хозяев с прищуром и продолжает запихивать эту сраную мышку в тапок.
Ещё в неё проснулся исследовательский инстинкт. Уже примерно полгода (общение с нами облагораживает быстро и навсегда). Наливаешь ей воды в миску, и — бдыщ! — она тут же делает по миске лапой. Немедленно две трети этой воды оказываются на полу, а Кошка сидит рядом с лужей и медитативно в неё фтыкает. И отвлечь её от такой медитации не может даже внезапно открывшаяся куда-нибудь дверь. Так-то она ломится в любую внезапно открывшуюся дверь, но если уж села фтыкать в лужу — всё, ходить можно туда-сюда совершенно невозбранно. В моменты, когда лужа медленно растекается по полу, Кошку не интересует даже кухня. Вы чо, какая кухня, при чём тут кухня? Лужа! По ней можно тыц — и она течёт. И ведь, сука, никогда не угадаешь, куда потечёт, если по ней тыц.
Я почти уже уверена, что где-то под диваном Кошка хранит секретные записи о наблюдениях над лужами. Во всяком случае, никакой другой причины разливать воду столь методично и регулярно у разумного существа быть не может, а в том, что наша Кошка разумна, я почти уверена. Вы бы тоже были уверены, если бы увидели, как она понимает человеческую речь, причём всю. Ей говоришь: «Погодь», — и она отваливает и ждёт, пока я не поправлю плед. Потом ей говоришь: «Дуй сюда», — и тычешь в то место, куда она должна дунуть. Дует без колебаний.
Но это, собственно, не то, что может удивлять. От чего я неизменно охуеваю, так это от её твёрдой убеждённости в человеческом великодушии. Я так и не поняла до сих пор, то ли она реально считает человека венцом природы, не способным на зло, то ли издевается. В любом случае обидеть конкретно её невозможно, просто потому что на такую философию не поднимется рука. Когда я отгоняю её от очередной тарелки или даже просто не пускаю на руки, потому что руки заняты, я, натурально, чувствую себя последней скотиной, достойной линчевания. Постоянно даюсь диву, как я ещё не убила себя апстену.
Она не обижается, что характерно. Она только кротко и горестно смотрит прямо в глаза и сворачивается сиротливым клубком у ног… или непосредственно на ногах — и тогда только попробуй пошевелить затёкшей конечностью. Нет, что вы, она не укусит. Она посмотрит. После этого смело пиши на лбу водостойким красным маркером: «Я — говно», хуже всё равно не будет.
Пойду про Сертория курить.
Бумс!
— Это бимс, детка.
Добро пожаловать на борт.
Никогда не забуду, как я эти бимсы циклевала в своё время. То, что приходилось сворачиваться буквой «Г» — это всё фигня. Главное было потом морду отмыть. (Мне, вообще-то, была ещё лепота: у меня очки. Кто без очков циклевал, тем приходилось специально напоминать себе о высоких традициях петербургской интеллигенции, которые не позволяют сообщить миру о ёбаной матери просто так, по трезвяку. Справедливости ради, я, живя в Петербурге отчасти следовала этим традициям, поэтому тоже не сообщала. Но у меня были очки, и мне было проще.)
Кстати, надо уже, в конце концов, купить новые очки, потому что проволока вместо гвоздика — это, конечно, очень интеллигентно, но «хамелеоны» нужны уже до зарезу.
Кошка потеряла всякий стыд, совесть, ум и честь, и до кучи остатки уважения к хозяевам. Если раньше на неё можно было коротко гавкнуть — и она уносила свою злоебучую мышку подальше от хозяйских тапок, то теперь она только смотрит на хозяев с прищуром и продолжает запихивать эту сраную мышку в тапок.
Ещё в неё проснулся исследовательский инстинкт. Уже примерно полгода (общение с нами облагораживает быстро и навсегда). Наливаешь ей воды в миску, и — бдыщ! — она тут же делает по миске лапой. Немедленно две трети этой воды оказываются на полу, а Кошка сидит рядом с лужей и медитативно в неё фтыкает. И отвлечь её от такой медитации не может даже внезапно открывшаяся куда-нибудь дверь. Так-то она ломится в любую внезапно открывшуюся дверь, но если уж села фтыкать в лужу — всё, ходить можно туда-сюда совершенно невозбранно. В моменты, когда лужа медленно растекается по полу, Кошку не интересует даже кухня. Вы чо, какая кухня, при чём тут кухня? Лужа! По ней можно тыц — и она течёт. И ведь, сука, никогда не угадаешь, куда потечёт, если по ней тыц.
Я почти уже уверена, что где-то под диваном Кошка хранит секретные записи о наблюдениях над лужами. Во всяком случае, никакой другой причины разливать воду столь методично и регулярно у разумного существа быть не может, а в том, что наша Кошка разумна, я почти уверена. Вы бы тоже были уверены, если бы увидели, как она понимает человеческую речь, причём всю. Ей говоришь: «Погодь», — и она отваливает и ждёт, пока я не поправлю плед. Потом ей говоришь: «Дуй сюда», — и тычешь в то место, куда она должна дунуть. Дует без колебаний.
Но это, собственно, не то, что может удивлять. От чего я неизменно охуеваю, так это от её твёрдой убеждённости в человеческом великодушии. Я так и не поняла до сих пор, то ли она реально считает человека венцом природы, не способным на зло, то ли издевается. В любом случае обидеть конкретно её невозможно, просто потому что на такую философию не поднимется рука. Когда я отгоняю её от очередной тарелки или даже просто не пускаю на руки, потому что руки заняты, я, натурально, чувствую себя последней скотиной, достойной линчевания. Постоянно даюсь диву, как я ещё не убила себя апстену.
Она не обижается, что характерно. Она только кротко и горестно смотрит прямо в глаза и сворачивается сиротливым клубком у ног… или непосредственно на ногах — и тогда только попробуй пошевелить затёкшей конечностью. Нет, что вы, она не укусит. Она посмотрит. После этого смело пиши на лбу водостойким красным маркером: «Я — говно», хуже всё равно не будет.
Пойду про Сертория курить.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
