«В Германии они сначала пришли за коммунистами, но я не сказал ничего, потому что не был коммунистом. Потом они пришли за евреями, но я промолчал, так как не был евреем... Потом они пришли за членами профсоюза, но я не был членом профсоюза и не сказал ничего. Потом пришли за католиками, но я, будучи протестантом, не сказал ничего. А когда они пришли за мной — за меня уже некому было заступиться».

Мартин Нимёллер. «Когда они пришли…»

5 мая 2013 г.

Розжига псто

Знаете, что меня больше всего позабавило в этом материале?

То, что он развенчивает очередной миф о советской карательной системе. Что, собственно, произошло в Мексике? В Мексике руководитель оперативной группы по устранению Троцкого провалил задание. Согласно мифу, который гласит: «Специалиста, который не справился с поручением, строго карали», — его тут же должны были вызвать в Москву и сделать декапитацию посредством двукратного отстрела головы от шеи (второй — контрольный). Вместо этого мы видим человека, который не только остался жив, не только получил возможность исправить провал, но и был в результате награждён орденом «Красной Звезды».

И, да, давайте не будем сейчас об «аморальном» облике советской системы, которая выпилила Троцкого. Во-первых, я считаю, что Троцкого выпилили совершенно правильно, его вообще следовало выпилить тупой ножовкой перед телекамерами — в назидание недопиленным, и поэтому ваши аргументы пролетят мимо. Во-вторых, речь не о нищясном Троцком, а о том, как советская система относилась к специалистам.

Читать дальше...

12 декабря 2012 г.

«А в городе у нас не было ни-че-го»

У Уборщицы очередной совкосрач за колбасу, а в комментах трэш, угар и содомия. От цитат не удержусь, они мне сделали утро.

Комментатор комментирует:

Я 1971 г.р., жила во Владивостоке, мать - врач, отец - ученый. До конца 1980-х из поездок в Москву я сама возила домой сыр, масло, колбасу. Когда ездил отец в 1970-1980-х, то вез майонез, колбасу, сыр. Сырокопченую вез редко, потому что очень дорого было. А в городе у нас не было ни-че-го. Одна морская капуста в консервах и перец горошком на полках. И талоны были. И адские бешеные битвы за эту докторскую колбасу были, когда ее иногда выбрасывали… бились в этих очередях тетки с младенцами не на жизнь, а на смерть за эту колбасу. Мясо было редкостью, по большим праздникам. 40 лет прошло, а я до сих пор не привыкла мясо не экономить. Банка майонеза из Москвы растягивалась на весь год по паре столовых ложек в праздничный салат на новогодние, февральские и мартовские деньки.
Вот так и жил Владивосток, на одной морской капусте. Год за годом. А год, судя по растяжению банки майонеза, длился два месяца и восемь дней, а потом сразу начинался следующий год. Вот так мы и узнаём истинный смысл выражения «год за шесть». А ещё комментатор с малых лет ездил через всю страну за сыром, маслом и колбасой. Привычку экономить мясо впитал в себя, едва вышел из грудного возраста, и до сих пор экономит, настоящий блокадник я тоже читала «Анжелику». Сорок лет прошло, а он всё экономит и экономит. Младенческие рефлексы, они такие, да. Выжил, очевидно, благодаря лишь большим праздникам и семейной медицине.

А вот ещё прекрасное:

В очередь вставали все дееспособные члены семьи. На руки давали, обычно, то ли полтора-то ли два кг, так что пытались еще занять через три, четыре человека. Добыча (те самые пуды) стаскивалась на кухню. где уже дежурила женская часть (бабушки и подростки) и начинался Праздник Мяса. Все это богатство немедленно резалось, вертелось на котлеты и пельмени, зимой - морозилось на балконе.
Наступал вечер. Семья сыто пила чай с плюшками и обсуждала подробности Великой Охоты. Хлюпающему соплями мальцу Мишке перемороженному в очереди совали градусник и обещали горчичники. Мужики, уже принявшие по 400, были обласканы и процелованы... Кормильцы..!
А по телевизору все время шло фигурное катание...

В принципе, конечно, можно было тупо пойти на рынок, где продавалась как минимум домашняя свинина с говядиной, куры, гуси, кролики и прочий индюк, а в охотничьих районах ещё и оленина с кабанятиной. Но это было на целых 3-5 рублей дороже и неспортивно. То ли дело переморозить в очереди собственного мальца: тут тебе сразу и философский вопрос «Быть или не быть?», и повод показать себя заботливым родителем, и масса прочих дивидендов, включая — а как же! — «законные» 400 и женскую ласку. Совсем другое дело, правда ведь? А то чо, пришёл на рынок, отоварился сам-один, лишние пятьсот копеек потратил, семью хлопот о сопливом Мишке лишил, сам «законных» четырёхсот лишился — никакого, короче говоря, комсомола и женской ласки, одно сплошное потреблядство.

Фееричное:

Их вывозили эти продукты, в Москву, в столицы союзных республик, в Норильск, а до жителей доходил минимум.
А в Москве, в столицах союзных республик и в Норильске жителей не было. В Москве и в Норильске вообще ни одного не было, а в столицах союзных республик так, чуть-чуть, ну, может, человека два-три на квартал, если с домашними животными считать. Вот туда все продукты и свозили — специально, чтоб жителям ничего не досталось.

Чудесно, чудесно день начался. Съездить, что ли, на рынок потреблядством заняться?

Читать дальше...

18 ноября 2012 г.

Религия и свобода слова в кровавом совке: юноше, обдумывающему житьё

Свобода вероисповедания

Ничо не выдумываю, цитирую письма, опубликованные в журнале «Наука и религия» (1984 г., №1, с. 14. За опечатки и возможные ошибки приношу извинения, перепечатывала вручную):

…Читаю журнал с удовольствием, подписаться заставила необходимость. Работала я в плавильном цехе и там встретилась с баптистами. Был среди этих верующих рабочих парень лет двадцати. Очень уж он старался повернуть наших ребят на «путь праведный». Хотелось мне поспорить с ним, с Андрюшей, а знания у меня оказались слабенькие. И подписалась я на «Науку и религию». Потом достала и другую литературу, изучала её тщательно и однажды в присутствии всей бригады состоялось у нас с Андрюшей нечто вроде диспута. Вот так мне помог ваш журнал. Верующие даже предлагали прийти к ним на собрание в общину к их более сильным проповедникам.

М. Мацалова, 42 года, машинист-кочегар, образование средне-техническое, г. Запорожье


…Несколько лет назад я был на гастролях в Житомире и наблюдал такую вот сценку в костеле. Школьница лет 15 деловито достав из «фирменного» полиэтиленового пакета подушечку, опустилась на нее коленями и начала истово молиться. Молилась долго. Для меня всегда было непонятно, что привлекает в храме молодых? Вы больше писали бы об этом.

Артист симфонического оркестра, лектор-атеист, 38 лет, образование высшее, г. Харьков


…В нашем селе идет похоронная процессия. Хоронят члена партии, бывшего председателя сельсовета. Впереди несут крест, потом идет церковный хор, пот «со святыми упокой», следом несут награды покойного, а за гробом идет духовой оркестр. Все перемешалось! Провожают усопшего его друзья — члены партии, учителя из сельской школы… Много похорон прошло у нас вот в таком «смешанном» виде.

Ветеран войны и труда, учитель-пенсионер, 70 лет

с. Коропье Черниговской области
Это, повторяю, 1984 год, январь, до смерти Андропова как минимум месяц, то есть никакой пока ещё перестройки, страной руководит самый что ни на есть махровый чекист.

Что мы видим?

Во-первых, религия ни от кого не прячется.

Во-вторых, религия свободно распространяется.

В том числе, в-третьих, среди молодёжи.

И никто за это, в-четвёртых, никого не сажает и не расстреливает.

И даже, в-пятых, никто никого не бойкотирует, а все друг с другом свободно дискутируют, атеисты, вон, к баптистам, как на форум, шастают, и наоборот.

Вы скажете: все письма заказные, они написаны специально для рубрики самими же редакторами. Ещё вы скажете: все письма рассказывают об Украине, а там традиционно… И ещё вы скажете: ну, один журнальный номер, с кем не бывает.

По пунктам.

1. Письма заказные.

Я сильно сомневаюсь, что это так. Язык — это вещь, которую очень трудно подделать (именно поэтому хороших имитаторов чужой речи мало даже среди писателей). По третьему письму у меня, например, нет никаких сомнений в том, что его писал настоящий дед по следам настоящих обстоятельств, да и по второму, в принципе, тоже. Можно с натяжкой допустить, что редакторы писали первое письмо, уж больно оно гладенькое. Но я знаю такой тип женщин — именно женщин: ответственных, активных, глуповатых, однако же общительных и в целом открытых людям. Такие часто в поездах любят поспорить о чём-нибудь. Пишут они вот именно так, как написано первое письмо. Так что даже и по первому письму пятьдесят на пятьдесят получается.

Кроме того, зачем стране якобы победившего атеизма и тотальной цензуры распространять о себе такую явно зловредную информацию? Это ведь пятно на репутации страны победившего атеизма. Не говоря уже о том, что это пятно на репутации страны тотальной цензуры. А уж какое это пятно на репутации расстрельной команды, я вообще молчу.

Нет, я не вижу убедительных причин, по которым все эти пятна могли появиться в журнале «Наука и религия», за исключением одного-единственного: в СССР свобода вероисповедания была не только формальной, но и фактической, и все об этом отлично знали, и все пользовались ею в меру своего разумения.

2. Все письма об Украине.

Исправляем досадную недостачу.


Я работаю на швейной фабрике швеей-ручницей, а точнее — запускальщицей и учусь на заочном отделении исторического факультета Ростовского университета на четвертом курсе. Мое постоянное общение с работницами, дружба с ними приоткрыли мне мир, о котором я как-то не задумывалась. Оказывается, в нашем цехе есть несколько искренне верующих, распространены суеверия, существует мода на крестики. «Крестоносцев» у нас в Таганроге, правда, не так-то много.
…Или приходится слышать вот такое. Одна девушка собиралась идти на танцы. У нее оторвалась на платье пуговица, а мать не разрешала пуговицу пришить, потому что в тот день был какой-то церковный праздник, а в праздник грех работать — бог накажет…


О. Федорова

г. Таганрог
Ростовской области
3. Единственный номер журнала.

Предыдущее письмо было опубликовано в том же журнале, но за № 4 от 1979 г. Специально не подбирала, открыла первый попавшийся журнал наугад. Оно там на стр. 33.

Свобода слова

Роясь в подшивках вышеупомянутого издания, я обнаружила статью кандидата философских наук М. Гольденберга «Верующие против сионизма», где автор спокойно так написал:


…среди евреев, живущих в капиталистических странах, есть религиозные группировки, отдельные священнослужители и рядовые верующие, в той или иной степени оппозиционные к сионизму (не говоря уже об иудаистах в СССР и других социалистических странах, которые в подавляющем большинстве осуждают сионизм).

«Наука и религия», №8, 1982 г., с.60.

Да, граждане, мне совершенно ясно, что эта статья, она, вообще, агитка. И она написана для того, чтобы иудаисты в СССР (фиг бы с ними, с другими соцстранами) примкнули к лагерю «подавляющего большинства» иудаистов-антисионистов, а не поддерживали Израиль и не стремились на свою историческую родину. Чтоб прочли мнение авторитетного еврея со степенью (хотя вы мне покажите еврея без степени, который будет «Науку и религию» читать) и усомнились, так ли хорош сионизм, как они в своём узком кругу привыкли полагать.

Это я всё прекрасно понимаю. Я вообще не об этом. Я о том, что со страниц одного из центральных журналов прямо (и прямо вот со степенью) утверждается, что:

а) в СССР есть, ядрёна вошь, иудаизм и, соответственно, иудаисты;

б) некоторые из этих иудаистов, помимо того, что верующие, не согласны с генеральной линией партии и правительства, они поддерживают сионизм (да, их меньшинство, но они есть);

в) безнаказанно. В противном случае писалась бы не агитационная статья в журнал, а уголовное дело в скоросшиватель.

Ну давайте уже, соображайте, наконец, эй! Да, я говорю о том, что жалобы вашей тёти Симы на беспощадный кровавый совок, в котором тётя Сима имела научную степень и квартиру на Ленинском проспекте и якобы не имела возможности наслаждаться свободой слова и вероисповедания, — это банальная экзальтация истерички. В синагогу тётя Сима не ходила, потому что на самом деле ни в какого б-га она отродясь не верила, он ей нафиг не нужен, и зарплату он ей не выплатил ни разу. А письма вашей тёти Симы не публиковали в журнале «Наука и религия» не потому, что цензурировали журнал, а потому что она их туда не писала. Она просто не вступала в полемику с «коммунистическим быдлом», считая такую полемику ниже своего достоинства. Низость заключалась в том, что она не умела выражать свои мысли чётко, ясно и по существу, а это для человека с научной степенью, безусловно, позор. Ей было безумно стыдно оттого, что она не может полемизировать на уровне, достойном публикации: обоснованно, корректно, строго в рамках заданной темы, без перехода на личности и в то же время остроумно, — и она в журналы не писала, она трепалась с тётей Галей на кухне. (Строго говоря, с таким подходом цензура была даже и не обязательна.)

Скажете, нет? Ваше «нет» не моё «нет» — кому верить? Вы, вот, утверждаете, что в СССР были гонения на свободу слова и свободу вероисповедания. Я утверждаю, что гонений на эти две вещи не было (во всяком случае в то время, когда ваша тётя Сима уже жила на Ленинском проспекте и уже имела научную степень); была жёсткая полемика, и чтобы участвовать в ней, нужно было обладать силой ума и силой слова. Да, участники полемики были поставлены в неравные обстоятельства: атеисты пользовались поддержкой у государства, и редакторы государственных изданий частенько позволяли им нести любой бред, лишь бы в защиту атеизма; верующие поддержкой у государства не пользовались, и от них требовался очень высокий полемический уровень. Но нет, товарищи, это ещё не гонения на свободу слова и уж тем более не гонения на свободу вероисповедания, это пока что всего-навсего двойной стандарт — вещь, безусловно, отвратительная, но со свободой — сюрприз! — не связанная. Не публиковать кого-то и прямо запрещать кому-то что-то говорить — это две разные вещи.

Так вот, прямо никому ничего нигде не запрещалось. А что касается публикаций, то у вас ведь были самиздатовские сборники дома, не так ли? И что, часто ли к вам наведывалась кровавая гэбня на предмет поиска запрещённой литературы? Как, ни разу? И к знакомым ни разу? А к кому тогда? Знакомый, который отдал вашему отцу самиздатовский сборник, сказал, что этим сборником нигде не нельзя светить, иначе кровавые репрессии кровавой гэбни неминуемы, окда. После этого вы (втайне от отца или же с его позволения, но в любом случае с миллионом предосторожностей, главной из которых было заговорщическое выражение лица) дали почитать самиздатовский сборник соседу, двоюродной сестре, однокласснику, паре пацанов из авиамодельного кружка и Таньке, потому что у вас на Таньку стояло с утра до вечера. Прошли века, гэбня, бежавшая арестовывать вас, упала в канализационный люк и умерла там вся от ужаса, но мы-то знаем, что она была кровава и гоняла слово буквально от «а» до «я» везде, где только находила.

Самим не смешно?

Я, кстати, таким вот образом читала Солженицына (ниасилила многабукаф), Высоцкого (рарный самиздат семидесятых годов до сих пор у родителей хранится), порнуху (а вам, скорее всего, говорили, что самиздат был придуман для Солженицына и ему подобных, да? О, мой юный друг, как же всё-таки вы наивны в своей другой юности… Кстати, вот уж что действительно могло быть уголовно наказуемо, так это распространение порнографии. Но мы, школота, наплевав на возможные преследования, читали и «Баню», и «Гавриилиаду», и ещё какую-то хуйню эротическую литературу, уже забыла, причём прямо под партами, потому что на дом, конечно, никто никому такие вещи не давал, а интернета тогда ещё не было. И училки, что характерно, всё отлично видели и соображали. И они были не идиотки, они прекрасно понимали, что в четырнадцать-пятнадцать лет не существует никаких английских глаголов и немецких тоже, потому что в четырнадцать-пятнадцать лет есть вообще только один глагол — «ебаться», и вот он прямо тут написан. Солженицын, лол… Солженицына в проекте не было, когда классики самиздата творили). Что-то ещё, помнится, держала в руках из самиздата, но как-то мимо прошло — никакого впечатления.

А кто не держал из моего поколения? Ну, так как, КГБ было? Огород перекопало?

Я не отрицаю, что гонения на антисоветскую литературу и могли быть, и были. Но я против того, чтобы смешивать понятия. Антигосударственная деятельность — это деятельность, которая не имеет никакого отношения ни к свободе вероисповедания, ни к свободе слова, потому что её цель не самовыражение (что характерно для свободного творчества) и не улучшение существующих условий (что характерно для свободной конструктивной критики), а дискредитация государственного строя, то есть целенаправленное формирование чужого отношения к строю, то есть манипуляция чужим сознанием. Разницу понимаете, да?

Тут я сказала фразу, за которую сейчас антисоветчики зацепятся, как караси за крючок, и заорут в один голос: «СССР сам манипулировал чужим сознанием! Нам промывали мозги, что у нас всё хорошо, а у нас всё было плохо! Нам говорили одно, а на самом деле было всё не так! Лицемеры, воры, вруны, кровавая гэбня!» — и много прочих подобных слов.

И я на это отвечу: ребята, обратите внимание на употребление местоимения «всё». Да, это я его тут написала, специально, чтобы вами злодейски манипулировать потому что высказывания с употреблением местоимения «всё» — это очень распространённые высказывания, особенно когда речь заходит об СССР. Вас сразу должно насторожить, что что-то тут не так, потому что даже теоретически в кровавом совке вам никто не мог рассказывать, что у нас хорошо прям буквально всё. И даже теоретически при самом наикровавейшем режиме всё плохо быть не может. Даже в нацистской Германии были плюсы: отменно развитая бюрократия и пропаганда здорового образа жизни, на вскидку. Где-то вы… преувеличиваете, следовательно, в запале.

Теперь остыньте мозгом и сами подумайте, где конкретно вы можете преувеличивать, а главное — почему.

А ещё можно вполне конструктивно провести время в компании с ненавистью к кровавому совку — поспорить не с этими нашими интернетами, а с советскими государственными изданиями. Попробуйте написать, например, письмо в журнал «Наука и религия» или, там, в газету «Энская Правда». Не важно, что они остались в прошлом, это игра. Попробуйте сделать это так, чтобы, с одной стороны, не наврать и ничего не напутать в изложении своих мыслей (безусловно, резко отличающихся от общепринятых), а с другой — добиться от воображаемого редактора публикации вашего письма.

Что-то мне подсказывает одно из двух: либо при корректной формулировке ваши мысли на самом деле не будут отличаться от общепринятых, либо вам просто окажется лень (некогда, неинтересно) формулировать их должным образом. Ну, где-то в девяти случаях из десяти, я думаю, так и будет.

И вот это, на самом деле, скажет о свободе слова в СССР и о ваших претензиях по этой части лучше, чем что бы то ни было другое.

ЗЫ. Ввела новый тэг, не вынесла душа.

Читать дальше...

17 ноября 2012 г.

Внезапно прадетство

Зацепились с мужиком языками о наших детских игрушках, и я решила, что из этого может выйти познавательный флешмоб — рассказ о детских игрушках: что использовали в качестве игрушек и с чем вообще игрались.

Кто чурачил, тот и начал, да?

Проклятый кровавый совок, как известно, с крайним небрежением относился к детям, и поэтому игрушки у нас были ужасно опасные, на таких сейчас пишут инструкции о двадцати авторских листах. У нас никаких инструкций не было, мы выживали на авось в тяжёлых условиях самостоятельного постижения игровой реальности.

Мой личный хит игрушек был таков:

0. Оловянные солдатики. Не выдержали конкуренции с пластилином, и лет в шесть я их забросила;

1. Пластилин. Из пластилина можно сделать всё;

2. Пластиковый конструктор. Из пластикового конструктора можно сделать почти всё;

3. Жылезный конструктор. Из жылезного конструктора можно много чего сделать;

4. Жылезная дорога (игрушечная, само собой, хотя настоящие поезда я любила даже больше. К сожалению, играть с настоящими поездами мне деспотично запрещали). Из жылезной дороги можно написать повесть. Если жылезную дорогу совместить с жылезным конструктором, можно написать роман. Если жылезную дорогу, совмещённую с жылезным конструктором, совместить с пластиковым конструктором, можно написать многотомный роман. Если писать такой роман дольше недели, можно огрести от родителей за бардак в комнате и почувствовать себя гонимым творцом;

5. Жылезно-пластиковые головоломки на верёвочках. Из жылезно-пластиковых головоломок на верёвочках можно сделать некоторую часть мозга, удовлетворение любопытства и семейную репутацию;

6. Кубик Рубика. Из кубика Рубика можно сделать удовлетворение любопытства и школьную репутацию. Честно признаюсь, собрать его самостоятельно я не смогла, так что ради любопытства и репутации пришлось читать журнал «Наука и жизнь». В процессе такого освоения кубика Рубика я постигла, в частности, некоторые вопросы теоретической физики (уже не помню, какие) и узнала, как устроен ядерный реактор. В сумме репы получилось даже больше, чем если бы я её фармила одним только кубиком, любопытству тоже очень понравилось, ну, то есть вышел чистый профит;

7. Выжигательный аппарат. Из выжигательного аппарата можно сделать почти как из пластилина, только приходится сидеть в неудобной позе;

8. Снег. Из снега можно сделать всё то же самое, что и из пластилина, только не круглый год.

В общем, можно смело сказать, что в детстве у меня были в основном жылезные игрушки.

А, да, забыла совсем. Жылезная дорога была мало того, что жылезная, ещё и электрическая. Электрика, правда, очень быстро вылетела со свистом, но рельсы-то остались, а в них и была вся суть. Ну, и ещё в локомотивах, само собой.

Вот, как-то так. Присоединяйтесь, кто желает.

Читать дальше...

21 июня 2012 г.

Вспомнилось чота

У нас в деревне кины привозили раз в неделю, кажется… или раз в две недели, а в оставшиеся недели — в посёлок по соседству. Не помню уже, на самом деле, но это не важно, а важно только то, что их привозили.

У нас был клуб. В клубе, как естественно, устраивались танцы и казались кины. Когда танцев не устраивалось (то есть по будням), мы приносили магнитофоны и устраивали их сами. А видюшники тогда были только у особо одарённых единиц и только в Москве, разумеется, поэтому кины мы сами казать не умели и очень их ждали.

Кины привозили понтовые, тут вам не столица, тут можно и понты пораскидывать: Феллини, помню, казали, Тарковского, ещё кого-то, уже забыла кого, но помню, что взрослые говорили, что это было круто. Может, и правда круто, я маленькая была, у меня лошади были в башке преимущественно, а Феллини с Тарковским я просто помню, потому что впоследствии пересматривала.

Все фильмы, которые привозили (или, может, почти все, но редкие исключения я просто не помню) были «детям до шестнадцати». Но кинщик был правильный, местный. Он отлично знал, что все дети, которые умеют разговаривать и видеть, ничего нового для себя в тех фильмах «до шестнадцати» не обнаружат, за исключением, может, причесонов каких-нибудь или, там, пейзажей. Так что «дети до шестнадцати» у нас считались на самом деле где-то до школы, а школоту уже всю пускали.

В афишах кратко писали: «Про войну», например, или «Про любовь, исторический», или просто «Комедия» или «Драма». Если писали «драму», тогда народ сразу смекал, что это и в самом деле «до шестнадцати», но только не из-за сисек с кровищей, а из-за того, что малявкам будет скучно. Однако же каждая малявка была вправе решать за себя, будет ей скучно или не будет.

Приходили семьями: с грудничками, с семками, с собаками. Стулья были так себе стулья, поэтому многие садились по подоконникам. Лузгали семки, някали младенцев, комментировали, вспоминали похожие эпизоды из местной практики — переживали, значит.

Приходили в телогрейках и в резиновых сапогах, хоть и летом. Летом всё-таки по ночам было холодно, а без резиновых сапог можно было ходить только днём и только босиком. Потому что только по грязище.

На танцы, кстати, тоже ходили в телогрейках и в резиновых сапогах.

Потом танцы стали устраивать только в посёлке по соседству, и кины тоже стали казать сначала реже, а потом и вовсе перестали. Тогда все поняли, что началась перестройка. Потом перестройка кончилась, и клуб совсем снесли.

А потом закрыли местный магазин, и все местные стали ходить за четыре километра в посёлок. А в посёлке закрыли пансионат и музей-усадьбу. Теперь туда вообще никого не пускают.

Я даже не знаю, закрыли уже школу или ещё нет. Церковь зато открыли — это знаю.

Ходить ночью по-прежнему можно только в резиновых сапогах.

Читать дальше...

12 декабря 2011 г.

…плюс электрификация

В догонку к предыдущему. Абсолютно без дураков программное, читать вместе с предыдущим, многабукаф. Несколько крамольных пояснений некоторых мыслей, изложенных в предыдущем постинге, это важно. Некоторые вещи могут вас шокировать беспринципностью, например. Если вас что-то шокирует, примите мои соболезнования и читайте до конца дальше.

Во-первых, я хочу сказать, что любой, кто находится у власти, так или иначе малость развращён. Исключения, конечно, бывают, но они ничтожны, и поэтому я говорю «любой». Он, этот любой у власти, повторяю, развращён в той или иной степени, следовательно, так или иначе либо подворовывает, либо подволынивает (то есть его надо либо всё время придерживать, либо всё время попинывать). Но. Есть большая разница между «делает и ворует (делает и волынит)» и просто «ворует (волынит)». Вариант с волынкой — это отдельная тема, она была очень популярна в СССР, а сейчас всё больше воруют. Так вот. Когда человек делает то, что от него требуется, то, в общем-то, то, что он кладёт себе в карман, — это, как говорится, на оттяг. Нет соцзапроса — клади, лишь бы на здоровье. Подождите шокироваться, я к этому вопросу ещё ниже вернусь. Так вот, если соцзапроса нет — хрен с тобой, клади, так и быть. Однако если соцзапрос есть, то вначале всё-таки сделай по запросу, а потом уже клади.

ЕР плоха не тем, что она ворует. ЕР плоха тем, что она только ворует и нихера, по совести говоря, не делает. Не, ну, то есть москвичи, конечно, ещё застали Лужкова, который не только воровал, но и делал. Не всё делал и слишком, возможно, неумеренно при этом воровал, но он делал хоть что-то. Поэтому для москвичей то, о чём я говорю, кагбэ влезши на трибуну, оно, возможно, неочевидно. Но вот, скажем, если приехать в какой-нибудь Марижопинск, то там запросто совершенно можно будет наткнуться и на целые нежилые кварталы, и на полностью разорённый завод, и на гужевой транспорт с резиновыми сапогами в двадцать первом веке, и на прочие чудеса реалистической литературы, вплоть до чорных дыр в асфальте, где завязают по капот регулярно все неместные, которым не повезло проехать по данной улице. Это всё в России в бешеном совершенно количестве, и чем дальше от центра, тем оно становится ярче, заметней и, не побоюсь этого слова, сочнее.

Не надо комментов, я вас умоляю. Очень сугубо прошу, не надо сюда комментов, ок? Я знаю, что вы мне сейчас начнёте писать, но ни к чему оно, раз я всё равно знаю. Я это знаю, и я не об этом.

Я о том, что власть становится хороша только в том случае, если вначале она удовлетворяет социальные запросы, а свои интересы отодвигает на потом, когда появляется реальная возможность их удовлетворить. Почему я так хвалю СССР и коммунистическую партию, хотя прекрасно понимаю, что и коммунистическая партия тоже воровала (хотя в основном всё-таки больше волынила)? Да вот именно поэтому: во главу угла при «поганом совке» было положено удовлетворение социальных запросов. Всё строилось, всё худо-бедно заводилось, ехало и даже временами приезжало куда надо. Идея однопартийности — перспективная идея, подразумевающая в своём развитии исчезновение партий как таковых, вообще, в принципе. Если кто-то этого до сих пор не понял, то он сам себе баклан. Обсуждаться должны, повторяю, экономические стратегии, а не идеологии. Идеологии — это для эстетов. А вам сейчас, при «демократическом» едре, уже практически организовали всё то, от чего вы бегали при коммунистах, причём в размахе куда более циничном, чем прежде. Не хватает только гонки вооружений и железного занавеса, но гонку вооружений Россия просто не может обеспечить чисто финансово, а железный занавес я вам гарантирую в течение десятка где-то лет… если всё останется как есть. Остальное в наличии: цензура в наличии, стратификация такая, что у КПСС глаза на лоб полезли бы, партийная линия ясна и неуклонна: да здравствует церковь, нелояльность сажается на кол и бичуется по-всякому, причём в количестве, зашкаливающем уже, кажется, за все репрессивные отметки времён разгула «проклятого сталинизма». Чего вам ещё не хватает от «совка»? Одного сорта колбасы? Когда появился соцзаказ на двести сортов колбасы, они возникли по историческим меркам мгновенно прямо в «проклятом совке», если кто забыл. Вот буквально пяти лет не прошло с того момента, когда массово начали говорить о финском сервелате, как сразу же грянула перестройка в сторону колбасы.

Не надо комментов, я сказала. Слушайте дальше или пиздуйте в другое место. Я продолжаю.

Итак. СССР был хорош тем, что, воруя, власть всё-таки развивала социальную сферу. В части социальных гарантий у нас было дохрена. Настолько дохрена, что даже Запад осознал и допёр и уже даже обогнал нас по этой части лет на тридцать приблизительно… в отдельных аспектах. А в отдельных, вроде центрального отопления и горячего водопровода, кстати, так до сих пор даже и не догнал. Товарищи москвичи, вы в курсе, что значит жить без центральной горячей воды? Ах, только летом… Не хотите сказать спасибо «поганому совку», кстати?

Не надо комментов, просто слушайте. Это важно.

Если. Едро. Перестанет. Только. Воровать. Я. Буду. Голосовать. За. Него. То же. Касается. Любого. Из. Президентов. Передать ли ещё раз по буквам?

Передаю по буквам: и вы тоже будете голосовать за любого, кто станет не только воровать, но и удовлетворять социальные интересы. Будете. Обязательно будете. Точно так же будете, как три или четыре раза подряд голосовали за Лужкова москвичи, насрав на все законы. Точно так же, как вот уже двадцать лет подряд голосуют за Батьку белорусы. Не лгите себе, вам не важны законы, вам важны социальные гарантии.

Мне они тоже важны. Закон, впрочем, мне важен где-то так же, как и гарантии. Поэтому, как только появится кто-нибудь, кто станет не только воровать, но и о социуме думать, я обязательно скажу: давайте изменим законы, чтобы мы могли избирать этого гражданина столько раз, сколько нам понадобится для полного и окончательного удовлетворения всех наших социальных нужд. И вы меня радостно поддержите: «Да, конечно! Давайте срочно все законы поменяем, нахуй нам такой закон, который человека, заботящегося о народе, заставит уйти в отставку!» — и выйдете на конституционный референдум все, как один. Явка будет за 90%, гарантирую.

Не надо комментов, я знаю, что вы мне хотите сказать, поэтому не надо. Я не о том, что утрированное следует воспринимать в буквальном смысле. Я знаю, что не девяносто процентов, а восемьдесят пять в лучшем случае. Вы за мыслью следите и учитесь абстрагироваться.

Почему в США до сих пор всерьёз борются друг с другом, по сути, только две партии? Да, потому что они давно уже поняли: партии — это девятнадцатый век. Конкурируют экономические стратегии. Кто предложит наиболее актуальную стратегию, тот и выиграет — всё очень просто. Вот, скажем, пошло поветрие приветствовать одноногих чернокожих лесбиянок, больных СПИДом, — выиграет с большей вероятностью тот, кто включит в свою социальную программу помощь указанной группе. Смекнули? У нас сейчас то же самое: есть соцзапрос (пусть и искусственно сформированный) на православие и избиение педофилов и геев. Выиграет тот, кто заявит, что будет их бить, причём с божьей помощью. Есть запрос — есть его удовлетворение. Всё очень гибко и очень расплывчато. Чернокожие лесбиянки конкурируют с отставными ветеранами, православные — с атеистами. Это не демократы и консерваторы, не едро с яблом, понимаете? Это мир экономических стратегий, повторяю.

Как, вообще, этот мир функционирует? Очень просто. Это вопрос из разряда «Почему “зелёные” никогда не побеждают на выборах?» Социальный заказ всегда зависит от культурного и образовательного уровня масс. Чем выше культурный уровень масс, тем больше запросов массы могут выдать государству. Поэтому государству (любому) выгодно держать массы на чётко ограниченном уровне развития — чтобы можно было всё-таки немножечко воровать (ну, или, как в СССР, волынить, но это, повторяю, сейчас менее актуально, чем воровство). Нет большого заказа на природоохранные мероприятия — не будет природоохранных мероприятий. И так по всем пунктам. Однако о природоохранных мероприятиях и тем более об их необходимости может вспомнить далеко не всякий, а только тот, кто много знает, много думает и много вообще любопытствует. Вывод? Если массы будут много знать, много думать и много любопытствовать, они раньше или позже заговорят об экологии, и тот жирный кусок бабла, который государство кладёт в карман сейчас, придётся отдать на экологию. Пичалька. Поэтому для масс устанавливается планка максимального развития (иногда на определённый срок, а иногда и бессрочно, как в Российской империи, например), и, таким образом, происходит сдерживание социальных запросов. Так было во все века, без исключения. Власть зиждется на массах и выбирает экономически стратегии в соответствии со сформулированными потребностями масс. У неё нет другой опоры, кроме как на массы, по определению. Однако ключевое в данном случае — «со сформулированными». Не озвученное не существует. Слово первично.

Ещё раз: я очень люблю свою родину, СССР. Она позволяла много знать, много думать и много любопытствовать. Не надо комментов. Просто слушайте, я умные вещи вам говорю. Коммунисты допускали возможность развития масс, то есть допускали возможность для себя, как правящей партии, лишиться жирного куска бабла. Это очень серьёзная жертва, поверьте, причём жертва осознанная. И не надо комментов, просто слушайте. Вы в таком ракурсе вопрос никогда в жизни даже не рассматривали, поэтому пока — молчите. Переварите — тогда будем апщяццо.

Почему сейчас происходит массовая деградация народа России? Да потому, что нынешняя правящая структура не хочет отдавать народу тот кусок бабла, который готова была отдать правящая компартия в СССР. И нынешним властям выгодно, чтобы народ деградировал. Малообразованный, некультурный, мало чем интересующийся человек (а тем более такой, у которого не удовлетворены первичные нужды) не способен сформулировать запрос, который обязательно придётся удовлетворить либо раньше и дорого, либо позже и втридорога.

Почему в Москве в лидеры выбился Лужков, который всё-таки чота делал? Да, потому что москвичи — это в массе своей довольно-таки образованный, культурный и любопытный народ. «Довольно-таки» — это в данном случае относительно понятие, разумеется. Но тем не менее.

А почему Лужкова сместили? Да потому что он подавал «дурной пример» как массам, так и другим чиновникам. Он не был против повышения культурного уровня, образования и любопытства столичных — sic! — масс. Пример же столицы важнее примера любого другого города в разы, поскольку на столицу ориентированы так или иначе все города, без исключения.

Это был пример. На этом примере я заканчиваю свод «всеобщей теории всего». Тезисно, естественно. Тут можно много говорить по каждому пункту, но в рамках свода не имеет смысла.

Резюмирую: чем выше уровень культуры, образования и любопытства масс, тем более сложный соцзапрос массы способны сформулировать, тем меньше может наворовать власть.

Теперь, собственно, о власти.

Почему я говорю о том, что мне насрать, едро там или ябло будет у власти? Потому что начинать в любом случае надо не с власти. Власть всегда подстраивается под запрос, волей или неволей — это уже как получится. Когда в Российской империи появился массовый соцзапрос на раскрепощение крестьян, Саша-дубль подписал манифест, как миленький, пусть и сделал его в отместку и кривым, и суковатым. Начинать надо с себя. С чёткого определения своих потребностей. С конкретизации формулировок этих потребностей и c их обоснования. С провозглашения себя столицей собственного государства. Делается это очень просто. Возьмите лист бумаги и напишите:

«Я хочу:

— заменить автобусы троллейбусами, трамваями или любым другим экологически чистым транспортом, да хоть канатными дорогами или, там, транспортёрами. Потому что я хочу дышать чистым воздухом, а плотность легкового потока и без того запредельная;

— кстати, о транспортёрах. Я хочу, чтобы все горки были оборудованы транспортными лентами или хотя бы электрокарами. Мне надоело корячиться на горках;

— хочу возможность мороженого с доставкой на дом. Просто потому, что это удобно, а я люблю мороженое;

— детский сад с бассейном рядом с домом: моему младшему бассейн показан врачом;

— чтобы дикое зверьё перестали отстреливать, кроме как по санитарным соображениям. Потому что мне животных жалко;

— регулярного технического обслуживания жилых домов. Потому что наши дома в ужасном состоянии;

— преподавания в старших классах средней школы предмета под названием “Общее естествознание”, который включал бы в себя… потому что мне не всё равно, сколь грамотны будут дети, с которыми предстоит общаться моему ребёнку…»

И. Так. Далее.

Это называется конкретизация и обоснование запросов, повторяю.

На втором этапе должно произойти обобщение запросов. Что это такое? Это берётся толпа народу — вот приблизительно хотя бы такая, какая взялась вчера или позавчера на Болотной, — и образуется то, что проклятые коммунисты называли первичной ячейкой, только в расширенном формате. Если не пользоваться коммунистической терминологией, которая вас так люто, бешено, до темноты в глазах пугает, что вы аж дрищите, то это называется согласованием запросов. Вы не дрищите, вы слушайте. Я умный человек, старый, фактически, хоть многих из вас по дате рождения и моложе. Я много чего знаю, в том числе знаю, для каких целей первичные ячейки формировались. Вы не знаете, вот и слушайте. Они формировались для того, чтобы согласовывать требования отдельных людей.

Дальше из каждой первичной ячейки выделяется… да, дорогие мои, это называется депутатом. Хотя вы лично, если вам противна терминология проклятых коммунистов, можете называть его посланцем или же легатом. Курьером можете называть. Меркурием, блядь. Почтальоном. Имейлом даже хоть назовите — ему без разницы будет, я вас уверяю.

Он, этот имейл с врождённым мозгом, который депутат, что должен сделать? Он должен донести обобщённый социальный заказ до тех, от кого в данном случае зависит финансирование. И сказать: «Уважаемый Откогозависит. У меня появился заказ. Он вот такой. Подписали столько-то. Будьте любезны удовлетворить, я депутат, вот мой мандат, вот наш закон».

И вот в этом — суть депутатских полномочий.

Теперь переходим от общей практики к практике российской.

Вы знаете своего районного, например, депутата? Узнайте его. Насрать, из какой он партии. Он из этой партии, потому что с вами не знаком, в остальном он такой же человек, как и вы. Соберитесь на родительском собрании в школе и поговорите, чего каждый из вас хочет. Изберите своих нескольких личных депутатов к тому районному депутату, пусть ваши личные депутаты пинают до посинения депутата районного. Пусть сдадут ему ваш запрос и будут постоянно контролировать:

— куда этот запрос делся?

— на какой стадии исполнения он сейчас находится?

— сколько можно, блядь, ждать?

— ты, говно, вообще молчи, тебя вчера избрали, но это последний раз, и уж в следующий-то раз мы у избирательных урн будем дежурить сами, всем миром, круглосуточно, лишь бы ты, гнида, к кормушке не пролез;

— так когда, вы говорите, будет готово?

— спасибо, дорогой товарищ, будешь нараёне — заходи на чай.

И так по каждому пункту. А пунктов этих должны быть — тысячи. И личных депутатов — чем больше, тем лучше. В идеале, вообще говоря, каждый должен быть сам себе депутатом, но я понимаю, у вас то-сё и семеро по лавкам. О, как говорится, кей, пусть будет просто несколько, но методично, регулярно и по большому количеству запросов.

Я вас уверяю, через три года любая власть, зависящая от депутатских мандатов, станет под таким прессингом прекрасной. Любая, повторяю. Даже едро с яблом.

А что происходит, когда общественный запрос не сформулирован? А когда общественный запрос не сформулирован, нет и его удовлетворения. Или вы думаете, что вот вы раз в четыре года избрали каких-то там дядек с тётками, а они возьми да и озаботься вашими проблемами? А нахер им ваши проблемы? У них своих полно. Они и будут свои решать — в той степени, в какой позволяет им не освоенный при вашем же попустительстве бюджет. И вы сами, одним лишь тем фактом, что не формируете конкретные запросы, а всё больше разглагольствуете апстрактна, тоись апсвабоди, провоцируете воровство государственных денег. Развращает-то человека не побудительная к разврату мысль, ничего подобного. Мысль — это просто фантазия для дрочки, а дрочить — это ещё не разврат. По-настоящему развращает человека только лишний ресурс. Лишний же ресурс берётся из отсутствия социального запроса — всё элементарно. Те, у кого не было детей и вдруг завелись, должны это отлично знать, например.

А теперь переходим к самому важному вопросу.

Почему двадцать пять тысяч человек не вышли митингом на Болотную площадь с требованием постатейного отчёта и воплями: «На кол воров!» после того, как наебнулся «Фобос-грунт»? На него ведь были угроханы — МИЛЛИАРДЫ.

Потому что об этом знали двадцать пять тысяч человек из ста сорока миллионов.

Вот вам программа к действию. Вы (возможно, даже вы лично, хотя в данном случае я подразумеваю под местоимением народ) некультурны, нелюбопытны и необразованны. Вы имеете то правительство, которого заслуживаете, — это абсолютно непреложная истина.

Для того, чтобы всё изменилось, вам нужно просто пересмотреть приоритеты: больше интересоваться происходящим, привыкать думать о конкретных вещах, привыкать прагматично думать о больших числах (например, о миллиардах в приложении к бюджету, которые сейчас просто мем, не имеющий в массовом сознании конкретного значения, — народ вообще не понимает, что такое миллиард денег), привыкать думать о конкретных способах решения конкретных проблем, приобретать больше знаний и учиться понимать происходящее. В частности, учиться выстраивать аналогии и абстрагироваться от таких безусловно пугающих до усёру вещей, как терминология, например, коммунистов. Не надо комментов. Просто переваривайте пока.

Кто из вас не знает о существовании такой безусловно важной отрасли хозяйства, как промысловый рыбный лов? А сколько из вас вспоминают о нём самостоятельно и постоянно именно в экономическом контексте, когда хотя бы едят рыбу?

Не надо, я сказала, комментов. Я это и так знаю: никто, кроме, возможно, тех, кто читает tosainu, — на сегодняшний день только она затрагивала несколько раз тему рыболовного промысла, да и то вскользь.

Кто из вас не знает о существовании такой безусловно важной отрасли хозяйства, как овцеводство? А сколько из вас задумывались хоть раз о том, откуда берётся шерсть для уже готового свитера, который вы покупаете?

Никто, кроме тех, кто активно вяжет. Максимум, о чём задумывались все остальные, — это о том, откуда взялся сам свитер. Не шерсть для него — почувствуйте разницу.

Кто, кроме туристов, разбирается в синтетических материалах, превосходящих по своим качествам натуральные?

Кто знает, какова себестоимость одной пары очков и от чего зависит качество изготовления линз?

Почему рыбная вилка двузуба?

Что такое талон на проезд, каково его официальное название, и почему он так называется?

Вот это — ваша нелюбопытность, из которой проистекает главная треть сегодняшней российской глубокой жопы (остальные две трети — это преимущественно следствия нелюбознательности). Вас не интересует ничего за границами того мира, в котором вы живёте непосредственно и при этом сознательно. Всё, с чем вы сталкиваетесь автоматически, не говоря уже о том, с чем вы вообще не сталкиваетесь, ускользает из вашего внимания со скоростью вздоха.

Но ужас не в этом. Ужас в том, что вы воспитываете себе подобных. Ваши дети (а они у вас есть, к глубочайшему сожалению) уже подрастают, и они перенимают от вас ваши нелюбознательность, невежество и бескультурье.

Именно поэтому важнейшим пунктом в вопросе о социальных переменах становится — школьное образование. Или вы думаете, что нынешние власти просто так начали именно с этой сферы? Нет, братцы, просто так в этом мире ничего не происходит. И попы в школу пришли, и научники из неё ушли — именно потому, что власть решила компенсировать годы относительно скромного правления коммунистов. Те, кто начинал партийную работу при Брежневе, были очень недовольны тем, как мало им тогда доставалось. Они решили, что надо бы хапнуть, да побольше. К сожалению, им это удалось, потому что они избрали верную стратегию: отученный при коммунистах думать о своих нуждах самостоятельно (все нужды удовлетворялись автоматически, только колбасы был недокомплект), народ понятия не имел, где голова, а где ноги, и нужно было только искусственно снизить уровень его развития, чтобы понятие так и не появилось. Ну, и поскольку уровень развития формируется школой, начали именно со школы. Молодцы, чо.

Так вот. C этого моего постинга, если вы не поленитесь распиарить его в этих ваших интернетах, возможно, начнётся что-то более конструктивное в российской политике, чем мы видим сейчас. Если поленитесь, то, скорее всего, ещё сто лет не начнётся. Потому что на сегодняшний день проблемы на том уровне, на каком их нужно формулировать, способен публично сформулировать только один человек — это я. А завтра не останется ни одного, потому что я не вечна. И очень важно, чтобы в ближайшие тридцать лет появился хоть кто-то, кто сумеет опереться на мои формулировки как на трамплин. Нужен человек, желающий и умеющий корректно объяснить массам всё то, что я объясняю немногим. Потому что при всём своём уме я абсолютно неспособна общаться с массами, тем более живьём, у меня крыша ехать начинает. Поэтому комменты к данному и к предыдущему постингу я закрываю (не надо мне сюда масс), а через неделю я создам отдельный постинг, куда каждый желающий (если он ещё будет к тому времени что-то в этом смысле желать) сможет написать мне любое, что взбредёт ему в голову.

Спасибо за внимание, я, скорее всего, в оффлайн сейчас на недельку… или, может, ещё допишу что-нибудь по теме — и тогда уже в оффлайн.

ЗЫ. НЕ НАДО ПОКА ВООБЩЕ НИЧЕГО КОММЕНТИРОВАТЬ. Я очень недобра сейчас и сорваться могу по любой абсолютно мелочи.

Читать дальше...

28 августа 2011 г.

Где мы были

Не хотела поднимать эту тему снова, но сегодня попался на глаза постинг и в нём провокационный вопрос «советчикам»: «А где ж вы были в 1991 и 1993 и кто тогда страну развалил, если не вы же сами?» Вопрос этот опять же из тех, ответ на который нутром понимают все, но сформулировать нормально и внятно могут немногие. Так что формулирую — пусть будет, если кому-то понадобится ткнуть пальцем.

Мы были там же, где и антисоветчики, только у нас были другие цели. Если антисоветчикам нужно было уничтожить социализм как идеологическую систему, то мы всего-навсего хотели реформировать страну как систему политическую. Разница, надеюсь, понятна. Мы не отказывались ни в коем случае от известных нам лозунгов и декларированных коммунистической партией принципов. Это были абсолютно доброкачественные, справедливые и во всех отношениях жизнеспособные лозунги и принципы. Мы хотели только одного — чтобы их перестали профанировать, чтобы они воплощались на деле, а не повисали словами в воздухе.

Почему же мы в таком случае оказались с антисоветчиками? А потому что мы, рождённые через полвека после Гражданской, уже не распознавали антисоветчиков как таковых. Нам даже в голову не могло прийти, что кто-то внутри нашей страны хочет уничтожить СССР именно как идеологическую конструкцию. Для нас были слишком очевидны достоинства советской модели и социалистических завоеваний. Мы даже откровенно антисоветские выпады списывали на счёт общей усталости людей от застоя строительного процесса (вы помните, да, мы строили коммунизм). Даже когда нам говорили прямо и открыто: «Я ненавижу этот проклятый совок, он меня достал, мне тут дышать нечем», — мы воспринимали это в том и только в том смысле, что человек доведён до крайности концентрацией профанации на кв. км. пространства. Мысль, что он действительно ненавидит страну, которая в одной только своей потенции обогнала весь остальной мир лет примерно на пятьсот, нам даже в ум не приходила. Да, эта страна несовершенна, думали мы, да, она нуждается в серьёзных реформах и в обновлениях. Но. Стратегия-то правильная. Правильное направление выбрано. И это — очевидно.

Вот поэтому мы были там же, где и антисоветчики — почти все мы, за исключением единиц (в основном старшего поколения, которое видело чуть дальше, чем щенки-студенты). Мы думали, что антисоветчики только на словах антисоветчики (точно так же, как коммунисты только на словах коммунисты. Вы ведь помните, да, мы не верили красному словцу). Мы приветствовали Горбачёва, в котором видели не уничтожителя, но реформатора. В частности, немалую роль сыграло его косноязычие: говорит безграмотно — значит, от души. Мы приветствовали Ельцина, в котором видели не могильщика, но защитника — до самого ноября 93-го, пока он на деле не показал, что же именно защищает. И его косноязычие этому поспособствовало: мы всё ещё верили безграмотной, простецкой речи.

Вот, это, собственно, о том, где мы были (и почему мы были именно там).

И где же мы, собственно, сейчас?

С тех пор утекло очень много воды, и многое стало ещё более очевидно, чем раньше. Нам сейчас очень плохо, тошно и муторно, и тем не менее, мы не сдались, не дождётесь. Мы, например, вас, антисоветчиков, постоянно провоцируем на выпады в наш адрес. Зачем? — уместный вопрос. А затем, чтобы вы задавали нам ещё более уместные вопросы (не важно, в каком виде сформулированные, пусть даже в виде язвительного риторического выпада. Вопрос, если он содержится в подобном выпаде, мы разглядим и сами). Нам нужны ваши вопросы для того, чтобы нам было, от чего отталкиваться в своих рефлексиях. Нам нужна рефлексия для того, чтобы побыстрее осмыслить происшедшее с нашей страной и побыстрее же накопить критическую массу понимания.

Просто без понимания невозможно действовать правильно, а мы должны действовать не просто правильно, мы должны действовать безошибочно. У нас будет только один шанс, больше вы нам в ближайшие много лет не дадите, — и мы этот шанс не должны упустить (вот, кстати, ещё одна очевидная вещь, о которой сегодня никто не говорит). Мы должны точно знать, на чём вы нас поймали и на что купили тогда, в августе девяносто первого.

Мы поймём, будьте уверены (уже понимаем), и тогда сотрём в порошок всю вашу дикую капиталистическую президентскую идеологию — с помощью вашей же якобы неотразимой риторики, на которую у нас якобы не находится ответов; с помощью вашей же разобщённости, вашей хаты с краю и вашей трусости, которая цепляется за маленькую, но свою грядку и блюдёт только свои маленькие интересы. Нам, людям, которые потеряли всё, терять, вообще говоря, нечего. Помните, да, на что способны люди, которым нечего терять?

И что же мы уже поняли, например?

А мы, например, наизусть выучили урок ценности истории и необходимости, во-первых, относиться к ней с уважением, а не использовать в качестве инструмента идеологии и, во-вторых, хранить о ней живую, а не мёртвую память (о том, чем живая память отличается от мёртвой, я расскажу, но чуть позже). Собственно, я об этом два года назад говорила. КМПКВ, 91 год повториться не должен.

Ещё мы на опыте узнали (одно дело понимать, совсем другое — знать, да? Кому-то, как мне, например, понимание важнее, но люди разные бывают, и, таким образом, лишний аргумент — тоже годный аргумент) значение и ценность добросовестного и пунктуального следования лозунгам. Так, допустим, в СССР декларировалось равенство прав, а в рамках этой декларации звучали слова о том, что гражданин СССР обладает свободой передвижения. На деле, однако, это право не соблюдалось: за границу наши ездили редко, да и внутри страны были целые закрытые районы. Объяснялось это секретностью и железным занавесом, которые стали следствием идеологического противостояния. Так вот, во-первых, от идеологических противников железным занавесом отгораживаться нельзя. Пусть они ходят к нам, а мы к ним — чисто в ознакомительных целях, всё в порядке. В конечном счёте, это называется доверять собственному народу. Доверие такое со стороны исполняющих обязанности лидеров очень важно, потому что возвышает лидеров в глазах народа и, как следствие, ещё более укрепляет народ во мнении о том, что наша страна самая лучшая. Если бы мы, живя в СССР, имели возможность наблюдать капитализм своими глазами, а не глазами редких экскурсантов и ещё более редких дипломатов, мы никогда в жизни не допустили бы вашей, антисоветчиков, победы. Мы вас тогда, в 91-ом, просто уничтожили бы — без вариантов.

Во-вторых, нельзя оправдывать несоблюдение лозунгов какими-то уважительными причинами — вообще никогда нельзя. Такое оправдание называется враньём и подрывает авторитет лидеров. Если лозунг устарел, его надо менять. Однако поскольку лозунг — вещь всеобщая, то и смена лозунга должна проводиться сообща, то есть на уровне референдума.

Почему это важно? Потому что лозунг — это буквы. А буквы, в свою очередь, — это возможность апелляции. Почему антисоветчикам так важно было не просто реформировать СССР, но именно уничтожить его как структуру, обозначенную на бумаге, как идеологию, как — вот именно — лозунг? Да потому что написанное на бумаге может начать осуществляться в любой момент без лишних промежуточных решений, тогда как ненаписанное надо ещё сначала написать (а этот процесс и сам по себе затяжной).

Кроме того, мы поняли, что для нас ничего ещё не потеряно. Ничего не кончилось, всё только начинается. Почему мы это поняли? А мы это поняли, потому что скорость и активность, с которой «советчики» осмысливают ошибки — как своей страны, так и собственные — свидетельствует только об одном — о подсознательном стремлении как можно скорее решить теоретические задачи и перейти к практическим действиям. Мы, таким образом, вполне жизнеспособны и весьма серьёзно настроены. По нам, естественно, очень здорово ударил развал Союза, и на сознательном уровне мы воспринимаем этот факт как постыдное поражение, после которого порядочному человеку остаётся только застрелиться. Но в действительности это не смертельный удар, иначе никакой полемики с вами, антисоветчиками, не было бы в принципе (то есть она была бы, но вялотекущая и на периферии, а не ожесточённая и в центре всеобщего внимания).

Наконец, мы научились бережному отношению к слову, мы поняли важность чёткого и внятного изложения своих мыслей. Мы нахлебались витиеватых абстракций партийных лицемеров, но мы узнали цену и горбачёвско-ельцинскому косноязычию, а попутно успели оценить и путинский жаргон. Не верим ни тому, ни другому, ни третьему, высмеиваем и то, и другое, и третье. Слово стало для нас критерием. Политик, который неконкретен в своих высказываниях, — это мёртвый политик, равно как и политик, не обученный грамотной и чистой речи. Сами же мы, в свою очередь, очень тщательно следим за своей речью — и это ещё одно подтверждение нашей жизнеспособности. Если бы внутренне мы считали себя побеждёнными, мы не стали бы учиться таким сложным фокусам, как упрощение коммуникации.

Вот это на вскидку. И это, разумеется, только малая часть уже осмысленного. Я, в частности, давным-давно поняла, что очевидное нуждается в вербализации. С тех пор я стараюсь говорить даже в тех случаях, когда есть вариант показаться навязчивой, неуместной и вообще идиоткой, — просто потому, что существует и такой вариант, как упущение из виду абсолютно очевидной, но, возможно, жизненно важной вещи.

Приношу традиционные извинения всем, кого я ещё не оскорбила.

Читать дальше...

25 августа 2011 г.

Дисклеймер

(Я не знаю, надо, наверное, это повесить куда-нибудь на видное место, чтоб оно всегда маячило, потому что наверняка ведь потеряется иначе.)

Итак. Дорогие граждане. Убедительно вас прошу: не надо приходить сюда с рассказами о том, как вам хорошо от того, что развалился СССР и как вы по этому поводу рады. Я, поверьте, вас от всей души поздравляю, ведь должно же в этом ебанутом на всю башку мире быть хорошо хоть кому-то. Но:

1. Ваша радость здесь неуместна и некрасива. Я не смогу её разделить (я вас вообще не понимаю, если на то пошло) и не смогу порадоваться вместе с вами. Поэтому ваша радость по поводу развала Союза тут выглядит примерно так, как выглядела бы для моей соседки моя радость по поводу того, что, например, её затейник-муж, который всё время что-то сверлит, ёбнулся откуда-нибудь со стремянки и свернул себе шею. Она бы начала по нему убиваться, а я бы пришла к ней и сказала: «А я, вот, испытываю огромное облегчение оттого, что никто больше не сверлит. Это так здорово, что ваш муж наконец-то подох, сука драная, все нервы мне вымотал». (Это, есличо, пример. Вообще-то, я своему соседу желаю не смерти, а просветления, после которого ему больше не понадобится сверлить. Но идею вы поняли, да?)

2. У вас есть собственные уютненькие, и я к вам оспаривать ваши опыты и чувства не лезу. Если вы у себя пишете, что вам страшные сны по мотивам СССР снятся или что, я не знаю, вас, там, КГБ за индуизм преследовало, я тихонько сижу у себя и поучать вас в том смысле, что вы без понятия, а я вся при экспиренсе и что всё дело в самоощущении, вообще-то, не стремлюсь. Ну, снятся сны, ну, преследовало КГБ. Ну, опыт, да, ну, чувства. Вот такие они разные бывают у разных людей. Сколько людей, столько и опыта с чувствами. Соответственно, я безо всякой задней мысли рассчитываю на то, что когда я соберусь поделиться своим опытом и своими чувствами, вы тоже будете сидеть на привязи и оспаривать моё всё не полезете. И очень удивляюсь, когда в ответ на мой опыт и чувства мне выкатывают чужие. Нахер мне чужие? Мне они неинтересны, у меня своих жопой жри;

3. Как чужое отношение к СССР проконтролировать и чужой опыт с чувствами оспорить, как смерти соседкиного мужа порадоваться, так вы все, за редким исключением, первые. А как просто поговорить или хоть весточку подать, что я ещё вами не забыта (я уж молчу о том, чтоб в гости приехать), так хуй вас дождёшься. Я знаете что думаю? А давайте вы меня вообще забудете, а? Вам хорошо, у вас самореализация, круг общения, радости полные штаны… ну, и живите себе на здоровье в своём круге общения, с радостью и самореализацией. При чём тут я, вообще, если вы обо мне вспоминаете только в контексте совкосрача? Я хочу, чтоб вы обо мне вообще не вспоминали — мне так будет проще (я не буду переживать из-за того, что не получаю от вас комментов), а вам спокойней (никто не будет мозолить вам глаза своим хорошим отношением к Советскому Союзу).

Читать дальше...

23 августа 2011 г.

Про ту самую дату

В комментах у Вольфа Кицеса какой-то тролль заметил, что «никто из сожалеющих об СССР не объяснил, что потерял он лично». Мне с троллем общаться неинтересно, поэтому объясню кому-нибудь ещё (а то мало ли, может, кто-то ещё тоже не понимает). Перечислю отнюдь не всё, а лишь самую малость — только то, что лежит на поверхности и проистекает одно из другого логично и неукоснительно.

Итак, я лично потеряла:

1. Родину. Я всегда считала своей родиной СССР, и считать ею какую-нибудь Россию, там, или Москву, или хоть деревню, из которой, собственно, все мои корни, у меня просто не получается. То есть всё это перечисленное можно, разумеется, назвать малой родиной. Но настоящей родиной ничто из перечисленного никогда не станет, потому что моё сознание формировал СССР, а не Россия, не Москва и уж тем более не деревня. В рамки России, Москвы и тем более деревни я не впихиваюсь ни в каком качестве: эти рамки слишком мелки и слишком местечковы. Моя родина — Союз Советских Социалистических Республик, в названии которого важно и значимо каждое слово.

Почему это важно и значимо? Потому что в СССР была создана уникальная система ценностей, основанная на том, что потенциал должен быть востребован, наилучшим образом применён и наилучшим из возможных образов поощрён.

Пожалуйста, не путайте две очень разные вещи — систему как идею и воплощение системы как практическую реализацию. Практическая реализация была несовершенна, а подчас и вообще крива, как бумеранг. Но были чётко сформулированные, осмысленные принципы, от которых можно было отталкиваться в развитии системы. Вот это важно. И именно поэтому родина для меня значит очень много: она была носителем идеи, которую я хочу видеть осуществлённой на практике.

Соответственно, как только у меня не стало родины, я немедленно потеряла и носителя той системы ценностей, для которой потенция имела значение. Как следствие, я потеряла

2. Возможность самореализации. Я, со всем своим умом, красноречием и способностью доходчиво и просто объяснить сложное, оказалась не нужна тому, что осталось от СССР. Сегодня всё то, чем я располагаю, не стоит и ломаного гроша.

Более того, даже элементарная стилистическая опрятность сегодня ничего не стоит. Редактору платят нищенскую зарплату в буквальном смысле слова, и работать за эту зарплату добросовестно будет только тот, кто оказался в безвыходном положении или же просто не уважает свой труд. Журналисту… впрочем, не надо о грустном. Журналисту сегодня платят за молчание и ложь, и этого достаточного для того, чтобы вообще не заикаться о журналистике.

То есть вместе с возможностью самореализации я потеряла

3. Позитивное отношение общества к перфекционизму. В СССР знак качества был предметом гордости и источником вечных плюшек (так что на последнем этапе его вымогали всеми правдами и неправдами, лишь бы был). Сейчас мало того, что про этот знак забыли, сейчас и само стремление к высокому качеству подвергается остракизму. Желать высокого качества означает сегодня снобизм. Желать изготавливать продукт высокого качества означает негибкость, непрактичность и неумение приспособиться под обстоятельства.

И я, человек, который с детства если что-то делал, то делал очень хорошо и на совесть, вместе с потерей СССР потеряла основной стимул работы. Меня сейчас никто не похвалит за то, что я очень хорошо что-то там отредачила или написала. И премию за высокое качество работы тоже никто не выпишет, а если и выпишет, то только в виде люлей за просроченный дедлайн.

И из этого прямо вытекает моя четвёртая личная потеря, а именно

4. Положительная самооценка. Сегодня для того, чтобы уважать себя и относиться к себе как к годному, достойному человеку, мне приходится прилагать максимум усилий. Например, вот, вести блог, который, вообще говоря, давно уже мне ни за фигом не нужен. Как таковой. Но когда появляется соцзаказ, я с радостью за этот соцзаказ хватаюсь и что-нибудь пишу, и мне становится чуточку легче.

Я не могу и не люблю делать что-то для себя. Мне это неинтересно, скучно, напряжно, меня ломает, у меня глаза и жопа болеть начинают, когда я для себя что-то делаю. Я не вижу никакого смысла делать что-то для себя, потому что я прекрасно (парадокс, да?) приспосабливаюсь к любым абсолютно условиям, и когда, например, нечего жрать, могу просто не жрать. А чтоб с голоду не подохнуть, выйду, вон, на набережную, слабаю что-нибудь под гитару — за два часа столько насыплют, что ещё и на запить останется.

Сознательно и добросовестно я могу что-то делать (а тем более кропотливо и вдумчиво работать) только для кого-то другого. Кто-то извне должен осознать дефицит в том месте, которое я способна заполнить, и обратиться ко мне с соответствующим запросом. В идеале после того, как я выполню свою работу, заказчик должен просветлиться мозгом, замереть в глубоком восхищении, рассыпаться в премиях благодарностях и немедленно родить шедевр. Но чёрт бы с ним, с идеалом. То, что осталось от СССР, не способно даже на такую малость, как осознание дефицита и выражение элементарной признательности за хорошо сделанную работу. Писатели думают, что они поголовно гении, издатели — что читатель и этих «гениев» схавает, читатель (внезапно) хавает и (не менее внезапно) даже не понимает, что хавает говно.

Я, соответственно, со своим перфекционизмом (и уж тем более с жёсткой зависимостью от чужих оценок), пролетаю, как фанера над Парижем, и ловлю затылком огрызки. Не знаю, можно ли таким образом укрепиться духом и закалиться волей, но потерять остатки уважения к себе можно с лёгкостью чрезвычайной.

То есть моя пятая личная потеря — это

5. Ресурсы, в том числе здоровье. У меня хронически ни на что не хватает ресурсов, потому что все они тратятся на поддержание хотя бы нейтральной самооценки (о положительной речи не идёт уже давно). Резерва нет, он выработан досуха, я часто болею и не лезу в петлю только потому, что в моей жизни присутствует любимый мужчина, которому я действительно нужна и который без меня действительно будет ощущать пустоту. Больше мне, в принципе, жить незачем.

«Довольно ль вам этого?»

А ведь это, повторяю, только малая часть и только то, что составляет единую цепь причин и следствий. Разрозненные потери: осколки, обрывки и прочие клочки — я даже не рассматриваю, они — мелочи на фоне большого прочего.

Ужас в том, что в этой единой цепи причин и следствий я не уникальна, миллионы нас — добросовестных, хорошо образованных и специально обученных, умных, знающих объективную цену себе и своему труду людей. Я несильно промахнусь, если скажу, что всё то же самое потеряла как минимум четверть рождённых в СССР.

Именно поэтому я назвала человека, оставившего комментарий к постингу Вольфа Кицеса, троллем. Всё, что я перечислила здесь, лежит на поверхности, не видеть этого невозможно. Изложенные мною пять пунктов всего-навсего очень плохо поддаются внятному описанию, что и служит лазейкой для троллей и тому подобных демагогов.

Читать дальше...

11 февраля 2011 г.

Точки над «ё»

А вообще, должна сказать, что все эти споры вокруг школьной программы (и вокруг литературы особенно) как нельзя лучше подтверждают мой тезис о том, что без школы общество деградирует. Достаточно сравнить качество образования сегодня и тридцать лет назад и посмотреть, в какую сторону изменилось общество в целом.

И дело тут в том, что не только дети учатся у родителей, но и родители учатся у детей, причём даже активнее, чем наоборот. Это нормально: человек в норме всегда считает более молодое поколение более прогрессивным, сведущим и здоровым (сведущим и здоровым не в жизненном смысле, а в смысле общей потенции и отношения к окружающей действительности). Это, мне кажется, зашито в людях на уровне подкорки. Человеческие родители очень склонны учиться у своих детей, и поэтому от того, что и как будут изучать дети в школах, зависит уровень развития далеко не одних лишь младших поколений.

Мне дико, что приходится всё это озвучивать, потому что, да, ещё тридцать лет назад это было настолько очевидно для всех и настолько банально, что об этом ясно знала даже я, десятилетняя соплюшка. А сегодня это остаётся без осмысления. Сегодня осмысление вообще не в почёте, причём до такой степени, что и само слово «осмысление» считается архаичным и высокопарным.

Ёбаный «совок», да?

ЗЫ. Что-то мне тошнотно немножко стало. Я тут ещё до кучи начала читать «Классную Америку» Димиева… ну, то есть уже не начала, а можно сказать, что скоро и закончу. Очень кагбэ рекомендую, особенно тем, кто склонен безоглядно превозносить Штаты, особенно в части системы школьного образования.

Читать дальше...

10 февраля 2011 г.

Прашкольную литературу

В продолжение предыдущей темы — чтобы разъяснить некоторые моменты, потому что без этого разъяснения невозможно будет ставить правильные вопросы по теме.

Во-первых, разберёмся с терминологией.

Существует три вида отношений человека со знанием:

1. Академическая наука — исследует возможности в рамках своей области. Например, учёный на основании имеющихся у него знаний выдвигает какую-нибудь теорию и при посредстве научного сообщества (а иногда и в одиночку) проверяет, насколько эта теория состоятельна. Оказавшаяся состоятельной теория включается в общий массив академической науки и может быть внедрена в практическую область;

2. Практическая деятельность — раскрывает возможности в рамках своей области. Это изобретательство, новаторство и тому подобные вещи;

3. Популяризация — сообщает об исследованных или раскрытых возможностях обывателю. Всё. Больше популяризация ничего не делает. И это и есть то, что мы сегодня называем общегражданской или средней школой.

Обычно рассуждают так: первые два типа отношений очень важны, а третий не важен вовсе, а то и вреден. Тем не менее, я утверждаю, что из всех названных видов деятельности самое важное — именно популяризация. Почему? Потому что без него мы получим стадо, занятое собирательством и кочующее где-нибудь по центральной Африке. Потому что уже даже у неандертальцев был массив теоретических знаний, который следовало передавать если не всем и каждому, то по меньшей мере всем людям данной социальной ниши.

Без академии мы получим в худшем случае древний мир или даже раннее Средневековье — мир с многочисленными, но разрозненными философскими школами. Без изобретателей мы вполне сможем существовать на имеющемся уже уровне развития, каким бы этот уровень ни был, и деградировать не будем. А вот без популяризации теоретических знаний мы очень быстро скатимся в животное состояние.

Так вот, школа — это центр популяризации. В школе люди получают огромный массив совершенно не нужных в практической жизни знаний, очень важных, однако, для поддержания общества в целом на том уровне развития, на каком оно сейчас находится. Школа позволяет обществу не деградировать. Она не двигает общество вперёд, нет. Она «всего лишь» позволяет ему не деградировать.

Поняли это очень быстро, и уже в древнем мире школы были обыденностью. В первых школах было всё элементарно, там учили читать, писать и считать, без выкрутасов. Потом, по мере развития человечества, к чтению, письму и счёту стали добавляться более высокоуровневые предметы — география, история и иностранные языки, — а сами чтение, письмо и счёт оформились в более сложные дисциплины — родной язык, ораторское искусство, логику и математику.

И на протяжении всей истории человечества не прекращались споры о том, какой должна быть школа и что там следует преподавать. Это вполне естественно, поскольку, с одной стороны, школа всегда была лакомым куском для всякого политика, пытающегося насадить свою идеологию, а с другой — популяризация знаний всегда упирается в уровень развития академической науки. Уровень развития академической науки и уровень развития общегражданской школы всегда взаимосвязаны, поскольку только академическая наука в состоянии обобщить должным образом знания и создать общий для всех терминологический аппарат. Понятно поэтому, отчего в первых школах преподавали только чтение, письмо и счёт, да? Да, наука в ту пору находилась в состоянии, очень далёком от академии, и ни обобщить знания, ни сформулировать общую терминологию ещё не могла.

Заметьте, как менялся набор предметов в общегражданской школе по мере продвижения человечества от древнего мира к сегодняшнему дню. Вначале в список предметов стали включать такие, которые не требовали большого количества обобщений, — историю и географию. Действительно, и то, и другое можно преподавать на уровне фактов, а массив фактов к тому времени был уже накоплен: где кто жил и в каком году разразилась очередная война, все сведущие люди более или менее знали, а если и не знали, то знали, откуда взять об этом сведения, потому что и картография, и летопись были уже к тому времени известны. То же самое произошло с ораторским искусством, логикой и математикой: поскольку все три дисциплины имели самое прямое отношение к практической деятельности человека, постольку же знания по ним вполне поддавались быстрому и корректному обобщению.

Далее настало время естествознания. Когда первые основные законы в области естествознания были сведены в общий массив и оказалось, что их возможно внедрить в школу, их внедрили в школу. Фактически, стали преподавать физику.

Чувствуете, куда я клоню? Чем позже начинает развиваться соответствующее направление академической науки и чем сложнее обобщать знания в этой области, тем позже происходит популяризация знаний в этом направлении и тем больше требуется времени для того, чтобы ответить на следующие вопросы:

1) что школьники должны изучать по данному предмету?
2) чем можно пренебречь?
3) каким образом передать им необходимые знания?

И когда мы подходим к популяризации таких предметов, которые очень сложны как для исследования, так и для превращения накопленных сведений в знание, потому что они, по сути, представляют собой синтез науки и искусства (а это всё, к чему применимо определение гармонии, — литература, музыка, изобразительное искусство и т.д., вплоть до архитектуры), то что мы замечаем?

Их нет в общегражданской школе. Их преподают практическим образом: детей учат музицировать, рисовать, писать стихи, но всё это происходит в кружках и на дополнительных занятиях. На данный момент по-настоящему серьёзную заявку на внедрение в общегражданскую школу сделала только литература и только благодаря тому, что в науке появилось наконец-то (совсем недавно по историческим меркам) литературоведение как академическая дисциплина. Но даже и литература в том виде, в каком её преподают сегодня в школах, далека от того, чтобы называться школьной дисциплиной, потому как, видите ли, даже в академии формальный подход к литературе очень долгое время вызывал у многих отторжение: стихи — это ведь так возвышенно, а тут какой-то формализм. (И очень долгое время — века буквально — дети на уроках того, что можно было назвать литературой, просто читали книжки, заучивали их наизусть и беседовали с преподавателем об этике — типа учились тонкочувственности.)

Фокус в том, что без формализма ни о какой науке не может быть и речи, потому что только формализм позволяет сделать предмет пригодным для теоретического исследования. Без формализма мы получим набор разрозненных школ — ровно тот уровень науки, на каком она находилась во времена рабовладельческого строя.

К счастью, с течением времени людей, отвергающих формальный подход к литературоведению, становилось всё меньше и меньше, и в конце концов литература смогла оформиться в теоретическую дисциплину до такой степени, что мир получил феномен под названием «советская школьная литература».

Это был очень несовершенный предмет. Это был очень идеологизированный предмет. Это был очень скучный для многих предмет. Но у него был один огромный плюс, перевешивающий все минусы.

Он обучал аналогии.

Не всех, потому что обучение аналогии как отдельную, ярко выраженную цель преподавания советская школьная литература не знала. Но способные дети (а таких было много) обучались аналогии сами, потому что вся, буквально вся советская школьная литература была прошита сравнениями, как хорошая телогрейка суровой ниткой.

Помните наиболее навязшие в зубах темы школьных сочинений? Правильно, «Сравнение героя Х и героя Y» и «Тема Z в творчестве писателей X и Y».

Всё. Этого было совершенно достаточно для того, чтобы сегодняшние порицатели школьной советской литературы вообще оказались в состоянии порицать что-либо.

Обучение аналогии — это и есть основа того самого обучения думать и анализировать, о которой я веду речь, говоря о необходимости изучения литературы в школе. Это основа как образного, так и логического мышления. И это на сегодняшний день не сформулировано на популярном уровне никем — вообще никем. Потому-то защитники школьной литературы не могут толком даже и защитить свою позицию, вынужденные ограничиваться невнятным мычанием на тему о возвышенном и о развитии. В чём конкретно заключается возвышенность и развитие, они уже сказать не могут, потому что простенькое слово «аналогия», крутясь где-то на периферии сознания, никак не ловится языком. И происходит это оттого, что даже и само академическое литературоведение находится сейчас ещё на очень раннем этапе развития, его терминологический аппарат не сформировался ещё в той степени, какая позволила бы чётко поставить методические задачи для общегражданской школы.

Литературоведение — очень молодое направление в науке. Оно работает с вещью, по определению высокоуровневой, — с рукотворным, с продуктом человеческого творчества, с синтетической тканью. И поэтому предмет его исследования очень сложно не только анализировать, но даже и наблюдать: многие дипломированные литературоведы имеют очень смутное представление о предмете своих исследований и искренне уверены, что тексты бывают «достойные» и «недостойные» его, исследователя, внимания.

Кто сегодня изучает наивные художественные произведения — детское творчество, конкурсные рассказы, фанфики?

Где эти люди?

И какое место они занимают в академической среде?

Что вообще составляет предмет литературоведения? — вот тот вопрос, на который литературоведение до сих пор не нашло внятного и чёткого ответа.

Тем не менее…

Тем не менее, мы и сегодня можем продолжать преподавать литературу в школах, причём куда эффективней, чем это делалось в советской школе. Потому что на популярном уровне выражение «обучение аналогии» в контексте целей преподавания школьной литературы — см. выше — уже прозвучало. И от этого уже можно отталкиваться. И это можно прямо озвучивать детям в качестве одной из основных задач, которые им предстоит решить.

Хотя, в сущности, это очень очевидная вещь. До такой степени очевидная, что долгое время я, честно говоря, не могла понять, какие вообще тут могут быть вопросы.

Теперь. Что касается преподавания литературы в идеале.

В идеале, конечно, глупо привязываться к литературе ради самой литературы. Если у школы есть чётко поставленная практическая задача — обучение аналогии, нет никаких причин ограничивать круг исследований школьника одной лишь литературой. Я, если заметили, всегда валила, валю и буду валить в одну кучу литературу, театр и кинематограф, потому что это вещи абсолютно одного порядка. Советская школьная литература очень правильно сделала, что включила в программу произведения, созданные для театра, но, привязываясь к слову «текст», она забыла сделать самый главный шаг в этом направлении — включить туда так же и просмотр спектаклей и фильмов. В театр и в кино советские дети ходили исключительно добровольно, тогда как книги читали вполне себе в соответствии с обязательной программой. И в этом была нелогичность, и в этом состояла очень большая ошибка, не позволившая советским методистам вовремя заметить направление, которое могло вывести предмет на достойный средний уровень преподавания, во-первых, и положить конец спорам о важности и значимости, по сравнению, например, с физикой и математикой, во-вторых. В конечном счёте, всё это привело к сильнейшей идеологизации предмета и, как следствие, к его, предмета, формальной ненужности по результатам провала социалистического эксперимента.

Хотя в действительности он нужен ничуть не менее, чем математика.

Читать дальше...

6 ноября 2010 г.

Я тут посчитала, и у меня сложилось...

…мнение по результатам одной дискуссии — хрен оспоришь. Я считаю, что «совкодрочеры» — это люди, которые полагают, что СССР был в целом плох, а не наоборот. Я это вывожу как минимум из того, что люди, которые полагают, что СССР был в целом хорош, просто не употребляют слова «совок» и не понимают, что оно означает. Дрочить же на то, о чём не имеешь понятия, невозможно физически.

Зато очень хорошо можно дрочить на то, о чём тебе известно. И так, например, противники СССР усиленно надрачивают на некий хорошо им известный «совок» (что бы это слово ни означало), и это видно по их репликам: в 90% случаев везде, где по контексту совершенно спокойно можно употребить обычное название страны, они пишут «совок».

Ну, и кто в результате совкодрочер? Я считаю, что тот, кто употребляет слово «совок».

Далее. Вы, конечно, можете сказать: «совок» — это не весь Советский Союз, а, там, какая-то его часть, какие-то проявления. И вот именно эти какие-то проявления сторонники СССР стараются не замечать.

Я вам на это отвечу тремя пунктами.

Пункт первый, для вменяемых: кто вам сказал, что все эти проявления СССР выродил сам по себе, а не принял по наследству от Российской империи? Бюрократия, доносительство, роль полиции, угодливость, чинопочитание, хапужничество, комплекс неполноценности интеллигенции, взяточничество и т.п. — это всё чьё, собственно? И откуда взялось? Или вы словом «совок» обозначаете что-то другое? А что в таком случае? Что в СССР было уникально поганого, такого, чего не было бы в дореволюционной России? Колхозы, разве что. Так ведь колхозы, простите, играли не только отрицательную роль.

(Теперь представьте, как я охуеваю всякий раз, когда читаю дискуссии о качестве СССР: в то время, как сторонники СССР говорят о том, что в СССР было уникального, противники СССР талдычат, как ни верти, о пережитках Российской империи, причём обозначают эти пережитки словом, производным от имени Советского Союза. Мозг выносит на счёт «раз».)

Пункт второй, для невменяемых: но вы-то тоже не хотите замечать факты. В частности, тот факт, что у страны было название. Имя собственное, так сказать. Так что упрёки ваши в том, что кто-то там чего-то не замечает, я вас уверяю, очень смешны. На себя посмотрите.

Пункт третий, для наблюдателей: табуирование имени (а как раз это и происходит в отношении СССР, который сегодня модно называть не по имени, а по «погонялу») — это всегда следствие трусости, то есть прогиба под собственный страх, причём преимущественно под страх перед сакральным. Однако тот, кто поддаётся своему страху, никогда не может оценить пугающее критически, непредвзято и объективно. Не говоря уже о том, что никогда нельзя оценить критически, непредвзято и объективно то, что признано (пусть даже и не вслух, и вообще сугубо подсознательно) сакральным. Вот и думайте после этого, кто более прав в спорах об СССР, кто более объективно оценивает наше прошлое, а кто делает из СССР священную корову.

ЗЫ. Постинг можно считать программным.

ЗЗЫ. На комменты, в которых СССР будет называться совком не в качестве академического примера, а всерьёз, отвечать превентивно отказываюсь, мотивируя это недостаточной готовностью собеседника к дискуссии.

ЗЗЗЫ. Продолжение про Сертория пишу в поте морды заспанного лица.

Читать дальше...

3 октября 2009 г.

Пример унылого говна в советкой мемуаристике

Унылое говно — это сугубо политическое изобретение, оно родилось, наверное, ещё во время инквизиционных костров, кабы не раньше. То, что в блогах частенько встречается, — это не УГ, а так, суррогат УГ. Собственно УГ вот, например, — «Нюрнбергский эпилог» А.И. Полторака. Советское говно высококачественного уныния. Мне это, честно скажу, очень неприятно, потому что я люблю страну, в которой родилась, и у меня есть версия, что она померла во многом вот из-за такого унылого говна. Поэтому всякий раз, как я сталкиваюсь с подобным говном, мне хочется его порвать в клочки (мне представляется несправедливым, что оно угробило страну, а само живёт).

О чём эта книга, я сказать затрудняюсь. О собственно процессе там мало, поэтому, наверное, главная её идея заключается в том, сколько слов знает и сколько эпитетов может употребить автор. С этой точки зрения книга, впрочем, не особо удалась: слов автор знает ровно столько, сколько в среднем каждый грамотный, а эпитетами жонглирует отнюдь не мастерски (у Шестакова, во всяком случае, куда лучше получается, хоть и на другие темы). Так что служить она, наверное, может только иллюстрацией к тезису «Если свой, значит, разведчик, а если чужой, то шпион»: большая её часть посвящена уверениям в том, сколь лицемерны и лживы были подсудимые, сколь невыгодная позиция была у их адвокатов и сколь добродетельны были члены Трибунала. Я говорю «уверениям», а не «рассказу», потому что Полторак приводит очень мало конкретных примеров, а те, которые приводит, либо касаются вещей посторонних (вроде технических подробностей работы переводчиков), либо оставляют впечатление недосказанности: всё время появляются вопросы, на которые невозможно найти ответ.

Так, например, в главе «Кальтенбруннер посылает в нокаут Кальтенбруннера» фигурирует упоминание о «кровавой авантюре», имевшей «закодированное название: “Вольке А-1” (“Облако А-1”)». Суть её заключалась в том, чтобы

немедленно разработать план ликвидации концлагеря в Дахау и двух еврейских трудовых лагерей в Ландсберге и Мюльдорфе. Лагеря в Ландсберге и Мюльдорфе рекомендовалось ликвидировать с помощью германского воздушного флота, который, однако, должен был сойти за авиацию союзников.

Об этом плане суду стало известно… нет, не из приказа за соответствующей подписью, а из письменных свидетельских показаний Бертуса Гердеса, «бывшего гауштабсамтлейтера при гаулейтере Мюнхена Гислере»:

в середине апреля 1945 года Гердесу позвонил его шеф и… сообщил, что получена директива от Кальтенбруннера… которую Кальтенбруннер дополнил затем приказом «волькебрандт» – о ликвидации ядом всех заключенных лагеря Дахау, кроме арийцев из западных стран.

Впору задаться вопросом, где та директива, тот приказ и тот йад. Однако Полторак этими мелочами отнюдь не обеспокоен. Он пишет о торжестве Нюрнбергского трибунала и в доказательство этого торжества приводит следующий документ:

Радиограмма группенфюреру и генерал-майору СС Фогелейну в ставку фюрера. Информируйте рейхсфюрера СС и доложите фюреру, что все мероприятия, направленные против евреев, а также заключенных в концентрационных и политических лагерях в протекторате, проводятся под моим личным наблюдением. Кальтенбруннер

Теперь в дополнение к вопросам о документах и йаде появляется вопрос о конкретном характере «мероприятий, направленных против евреев» и о контексте, в котором следует рассматривать отправленную Кальтенбруннером радиограмму (то есть об обстоятельствах, предшествовавших этой радиограмме). Впрочем, у кого появляется, а у кого и нет. Естественно, у тех, кто не задаёт себе первого вопроса, второго тоже не возникает.

И вот такое там всё.

Ещё, я так поняла, книга написана для смеху:

Как это ни парадоксально звучит, но и в отношении этих людей суд применил известный юридический принцип: никто не признается виновным, пока иное не будет доказано судом.

Тут такая тонкость… Этот «известный юридический принцип» называется презумпцией невиновности, и Нюрнбергский трибунал несколько раз открытым текстом отказался от него прямо непосредственно в своём Уставе, вначале сообщив в заголовке, что он будет судить преступников, а не преступления, а затем утвердив статьёй 19 отмену доказательного принципа судопроизводства:

Трибунал не должен быть связан формальностями в использовании доказательств. Он устанавливает и применяет возможно более быструю и не осложненную формальностями процедуру и допускает любые доказательства, которые, по его мнению, имеют доказательную силу.

Там ещё, вдогонку к 19-й статье, есть очень любопытная статья 20:

Трибунал может потребовать, чтобы ему сообщили о характере любых доказательств перед тем, как они будут представлены, с тем чтобы Трибунал мог определить, относятся ли они к делу.

Эта статья, фактически, означает, что любое доказательство может быть отклонено Трибуналом негласно и кулуарно, а также без объяснения причин.

А ещё там имеется статья 21, где, в частности, сказано:

Трибунал… будет принимать без доказательств официальные правительственные документы и доклады Объединенных Наций, включая акты и документы комитетов, созданных в различных союзных странах для расследования военных преступлений, протоколы и приговоры военных или других трибуналов каждой из Объединенных Наций.

В общем, фраза Полторака про применение «известного юридического принципа» — это был юмор, если кто не понял.

Кстати, о реализации одного из аспектов «известного юридического принципа», сиречь об адвокатах. «Наш человек за границей» очень старается не допускать прямых оскорблений в адрес защитников подсудимых, однако и здесь у него получается, что, обвинители и судьи на Нюрнбергском процессе были «терпимы» и «щепетильны», а адвокаты «изощрённы в приёмах» и искушённы в «диверсиях». Под конец же разговор об адвокатах приобретает вовсе уж нездоровый характер:

Так сомкнулись в один ряд две линии защиты гитлеризма: защита официальная в лице адвокатов и защита неофициальная, широко представленная в многочисленных реакционных газетах и журналах Запада.

Средневековье на марше: защита ведьмы приравнивается к защите наведённой ею порчи. И тут проблема явно не в конкретном Полтораке. Если человек с такими пещерными установками входит секретарём в официальную делегацию государства, впору восплакать не о секретаре, а о государстве.

Так же обращает на себя внимание упорное игнорирование факта американской ядерной агрессии в отношении Японии. О ядерной угрозе на страницах книги поминается дважды, второй же раз — в очень интересном ключе:

В наши дни, когда солдаты бундесвера высаживаются для учений в Англии и во Франции, когда делаются попытки создать объединенные ядерные силы НАТО, определенным кругам на Западе чрезвычайно важно изгладить из памяти народов преступления гитлеровского вермахта и его военачальников.

Если обратить внимание на датировку Устава Нюрнбергского трибунала, можно заметить, что к тому времени американцы уже вполне успешно отбомбились по Хиросиме и без преувеличения с минуты на минуту готовились атаковать Нагасаки. Интересный факт, не правда ли? Однако наш мемуарист связывает ядерную угрозу с гитлеровской Германией, а не с трумэновскими США, и особенно интересно это звучит в контексте упоминания структуры, инициатором создания которой были именно США. Это что, маразм? Нет, это унылое говно политического коровника.

Наконец, самая интересная информация в этой книге относится не к собственно процессу, а одному из переводчиков этого процесса:

Работать в Нюрнберге в качестве переводчиков или даже архивариусов стремились многие советские историки, экономисты, международники, юристы. Хорошо помню письмо ныне покойной академика А. М. Панкратовой. Она рекомендовала в качестве переводчика своего ученика М. С. Восленского. Миша Восленский оказался прекрасным работником и замечательным товарищем. Он мечтал стать летописцем процесса. К сожалению, мечты эти почему-то не сбылись: прошло уже двадцать лет, а его книга о Нюрнберге остается еще не написанной. Зато Нюрнберг определил весь жизненный путь М. С. Восленского – он стал одним из наиболее известных советских историков-германистов. Теперь Михаил Сергеевич Восленский уже доктор исторических наук.

Делать из этой информации какие-либо выводы я лично не рискну, но мне представляется любопытным сам факт: человек на протяжении процесса мечтал (не больше, не меньше) стать его летописцем — и вдруг отказался от своей (не больше, не меньше) мечты. Если это художественное преувеличение, на которое А.И. Полторак, по моим наблюдениям, вполне способен, тогда никаких вопросов не возникает. Обычная история: юноша загорелся чем-то, потом повзрослел, и его интересы поменялись. Но если Полторак не преувеличивал, то мы вправе задаться вопросом о причинах, по которым Восленский отказался от своей мечты. К сожалению, сам Полторак либо не удосужился встретиться с Восленским и спросить у него, почему так вышло, либо не получил от Восленского внятного ответа, либо не захотел написать об известных ему причинах.

Сумма. В сумме всё прочитанное заставляет задуматься. С одной стороны, книга едва ли была рассчитана на юного читателя, но с другой — назвать эту агитку адресованной взрослым у меня лично язык не повернётся. Анализ там даже не валялся, факты охотней приводятся для «оживляжа» и курьёзов, чем для аргументации; сама же книга, по сути, — это радостный вопль: «Мы их уделали!» Ничего дурного в таком вопле я не нахожу, однако тиражировать его в 200 тыс. экземпляров под вывеской «Воениздата» мне представляется уместным разве что непосредственно после окончания событий. В 1965 году такой вопль должен был звучать очень странно: вроде бы, эмоции давно улеглись, настало время трезвой ретроспекции. Но вместо этого мы видим в буквальном смысле стенгазету, главная идея которой — воскликнуть.

Тот факт, что в стенгазете оказывается 552 страницы, сути не меняет и из унылого говна конфету не делает.

ЗЫ. Здесь, а не в «Избе», потому что, раз уж тема начата здесь, то пусть тут и продолжается.


Читать дальше...

14 марта 2009 г.

Про инвалидов в империи

Мне там писать неохота, потому что: а) про премодерацию я уже всё сказала и б) по-моему, Теплород прав, и там, действительно, секта. Ну, вот просто по ощущениям. Нет, ссылку не дам, ибо нефиг. Но тему таки раскрою.

Итак, исходный тезис: в Империи (хуй её знает, почему она с прописной буквы, не спрашивайте) благополучие человека находится в прямой зависимости от его здоровья. Здоров, значит, будешь наслаждаться всеми благами, найдёшь работу, пойдёшь в армию (вот тут, кстати, странно… даже я не стала бы утверждать, что служба в армии — благо, ну, да автору видней), всяко реализуешься и вапще. А чуть, значит, болен — в утиль. И в вуз-де инвалида не возьмут, и на такую работу, на какую хочется, хрен устроят, и с личной жизнью всё будет плохо, и обзываться все станут, и вообще, сиди дома, вяжи носки, потому что — sic! — лечить тебя тоже не будут, потому что инвалид — это, с точки зрения Империи, отстой и кыш с улицы. В пример приводится человек с плохим зрением.

Так же утверждается, что в Империи человек вынужден уподобляться Маресьеву и скрывать свою ущербность, потому что иначе ему кирдык — никуда не примут.

Так вот, дорогие товарищи, я в Империи никогда не жила, и что такое эта сферическая Империя с прописной буквы, знать не знаю, расскажу, как было дело в империи — обыкновенной, тривиальной.

Мой отец (1946 года рождения) с детства почти слепой. Он себе на голову в три года кастрюлю с кипятком вылил.

Так вот, практически слепой (то есть зрячий, но очки у него всю жизнь с такими линзами, что ими убить можно безо всякого преувеличения, и в этих линзах он видит хуже, чем я без очков), он в пятнадцать лет научился водить машину. И не из-за гиперкомпенсации, и не потому, что судорожно хотел скрыть свою ущербность, а просто от лютой, бешеной любви к автомобилям, которыми бредил ещё до того, как глаза сварил. В семнадцать он без особенного напряжения поступил в технический вуз (в какой — уже не помню, давно рассказывал). Через год, не то два плюнул на учёбу и пошёл работать автослесарем (потому что хотел работать руками, а не потому что учиться было тяжело. Учиться, конечно, было непросто, но с его способностями вполне возможно). Через несколько лет женился, родил дочь и развёлся, ещё через несколько лет женился уже на моей матери. Работал всю жизнь. К старости научился ещё класть печи. Единственная «радость», которой был лишён в своей жизни — это армия. Ну, ещё читать может только крупный шрифт и пишет как курица лапой. Невозможность читать книги — это, конечно, большой минус, но тут империя не виновата: пластинки с радиопостановками продавались свободно, спектакли по собственно радио тоже шли постоянно (отдельные я сама с удовольствием слушала), и если отец предпочитал телевизор, то государство тут было ни при чём.

Насчёт лечения. У него было две операции. Первую делал лично Фёдоров. После второй наступило серьёзное улучшение. Была бы и третья, которая, возможно, совсем остановила бы разрушение глаз, но тут случились девяностые. Так что сегодня видит отец очень плохо (хотя машину по-прежнему водит, правда, только спозаранку, пока дороги свободны). Слава демократии, да?

Ну, и плюс к глазам, у него диабет — тот, который инсулинзависимый. Диабет, правда, не с детства, но всё равно плохо. Тем не менее, и диабет тоже не делает отца трупом. Единственное отличие от прежнего образа жизни — постоянные инъекции, измерения уровня сахара и давления. «Ширяется» сам, без посторонней помощи (так и называет, кстати, — «ширяться»). Сахар тоже сам измеряет. Иногда просит мать, чтоб отметила в специальной книжечке очередной укол (это потому, что ему буквы различать очень трудно). Ну, так она при нём и так всегда секретарит.

Впрочем, нет, была у него при кровавой диктатуре имперского совка одна трудность. Поскольку он почти не умеет писать (то есть умеет, но не имеет ровно никакого почерка), то расписывается всегда по-разному. Вот из-за этого, да, при кровавой диктатуре имперского совка ему не проводили операции со сберкнижкой без паспорта. Дискриминация шопесдец, я даже спорить не буду…

Теперь мой дед — отец отца. С фронта пришёл без ноги (был танкистом, горел, ногу отняли всю, почти до самого паха). После войны мужиков было мало, поэтому котировались даже одноногие, а он к тому же, если не считать костылей, был красавец, каких мало. Так что: два сына — мой отец и дядя — и две жены (первая оказалась курва и ушла, бросив его одного с детьми, вторая была бесплодна, зато верна, как скала). Любовь со второй женой у них была до гроба в буквальном смысле. Всю жизнь работал, дом — полная чаша, всю жизнь водил машину (специальную, инвалидную, естественно). Никаких радостей лишён не был, войну только очень тяжело вспоминал, да это и неудивительно.

Насчёт лечения: клал на него из принципа. Был из тех, что пашет, пока в землю не ляжет. Так что тут ничего не могу утверждать. Тем не менее, ежегодно обследовался (у него в теле был осколок, который опасались вынимать и просто наблюдали). Умер, когда любимую жену похоронил.

Подводим итог. В обоих случаях тяжёлая инвалидность, которую не скроешь при всём желании. В обоих случаях люди без показного героизма нашли возможность жить полноценной жизнью. При этом никаких подвигов Маресьева никто из них не совершал — просто реализовывали свои способности и свою любовь.

Деда не то что не дразнил никто никогда, его просто уважали, что страх, ибо мужик был — кремень. Да я и вообще не слышала, чтоб фронтовиков кто-нибудь когда-нибудь дразнил калеками. Отца, конечно, очкариком в детстве прозывали, но, поскольку он принимал слово «очкарик» единственно адекватным образом, то есть как констатацию (а как ещё-то? ну, очкарик, да, и чего теперь?), принимали в компании отлично и без вопросов. К тому же он соображал в реактивах и с детства считал, как калькулятор, — очень большие плюсы к авторитетности среди пацанов. Он же учил всех своих ровесников обращаться с разными техническими приблудами.

То есть люди социализировались, благодаря личной одарённости, умениям и характерам. Никаких палок в колёса (как в прямом, так и в переносном смысле) империя им ставить даже не думала. Хотя и не носилась с ними как с писаными торбами. А что, обязана была? Если да, то почему? Разве инвалиды должны быть равнее прочих? Всё, что мог себе позволит здоровый человек, у обоих моих инвалидов было в полном объёме. И, сколь я помню, никто из них и никогда не производил впечатление человека, удручённого жизнью, поражённого в правах, недополучившего каких-то благ или перенапрягшегося. Друзей у отца всегда был вагон с тележкой. Постоянно устраивали то шашлыки, то домашние концерты, то совместные катания с горок, то походы куда-нибудь. Путешествовали по всей стране, от Прибалтики до Узбекистана. Все видели очки с толстенными стёклами — и никогда, ни разу мой отец не был задет в связи с этим. Никем. Даже в автошколе, где он сдавал на права, с него спросили ровно столько справок, сколько спрашивали вообще со всех. Вот, в частности, от окулиста, что не дальтоник. Ну, так он и не дальтоник.

Ай, ну да, сберкасса-то! Но папа мой — хитрый мужик и, представьте себе, ходил в сберкассу с паспортом. Такие, вот, фортели откалывал, ага. На пределе, можно сказать, человеческих возможностей и разумения…

Впрочем, ладно, клуша, без особенных способностей да ещё и нытик, не смогла бы получить даже половину и даже будучи здоровой. Видела я в Союзе и таких клуш. Они всё время делали вид, что очень хотят приносить пользу и стремятся к самореализации, вот только им надо создать особенные условия. Бесчувственные окружающие отчего-то не ценили их усилий и отвергали их несомненную пользительность, рассуждая в том смысле, что таких клуш дешевле содержать на пособии, даже если они очень гордые и очень жаждут обеспечивать себя сами.

А потому что никто не обязан оплачивать чужое стремление быть гордым.

И так же потому что дискретная гордость смотрится ещё смешнее, чем слово «Империя» в значении имени нарицательного.

Мораль. Дорогие девочки, не знаю, как там в вашей пещерной Империи, но та страна, где жила я, не имела ничего общего с тем, что вы описываете и над чем охаете, хватаясь за голову. То, что вы описываете, — это либо фантом какой-то, либо современность, которая империей даже не пахнет (хотя, возможно, пованивает Империей — на этот счёт ничего не могу сказать). В СССР же было далеко не шоколадно, факт (тяжелее всего приходилось инвалидам, которые не могли передвигаться без кресла), но и не настолько ужасно, чтобы подводить под это антиимперскую теоретическую базу. И работать могли инвалиды за милую душу (если в принципе могли), и детей рожать-воспитывать, и всё остальное.

Не надо путать, короче говоря, два разных глагола — «мочь» и «получаться». Первое относится к области как способностей человека, так и возможностей, предоставляемых системой; второе зависит только от человека. Не валите с больной головы на здоровую.

ЗЫ. Да, кстати, на надо путать так же и две другие вещи, а именно норму и отсутствие оснований к признанию человека недееспособным. Я хочу сказать, что физическая ущербность не норма, и как норму её преподносить не стоит (инстинкты всё равно не обманешь, только загонишь ещё глубже и будешь потом мудохаться с последствиями этого загона). Физическая ущербность всёго-навсего не является основанием для признания человека поражённым в правах. Во всяком случае, в культурном обществе она именно так и должна восприниматься. А вот признание же физической ущербности нормой — это и есть гиперкомпенсация, только с обратным знаком (не за собственный, а за чужой счёт).

ЗЗЫ. Да, я, разумеется, помню про одноногую чернокожую лесбиянку, больную СПИДом.


Читать дальше...