2 (прямо связано с п. 1). Я, кажется, поняла наконец-то, что меня больше всего отвращает от какой бы то ни было политической партии в современной России. Это двойной стандарт в вопросе о вольнодумстве: все хотят свободы слова для себя, однако на свободу слова для остальных в лучшем случае плюют с высокой башни.
Ладно, ребята, сегодня мы посадим Подрабинека за то, что он считает ветеранов преступниками, — а завтра кого мы посадим?
3 (очень, очень прямо связано с пп. 1 и 2). Меня вообще приводит в ступор двойной подход к чему бы то ни было. Например, меня начисто сшибает с ног позиция, согласно которой aka
Александра Скирко не следует
защищать, потому что он сомнительный тип, в прошлом уголовник, бизнесмен и вообще,
играет в тюрьме в преферанс вместо того, чтобы трагически держать уныло мужественную мину. Он хулиган, а не страдалец, и поэтому защищать его неинтересно. Он бывший «малиновый пиджак» — молчал бы в тряпочку. Он осуждён по статье, которая характерна тем, что один лишь факт суда по данному обвинению уже бросает на человека пожизненную тень, независимо от приговора.
А ещё он всё время пишет об одном и том же, притом с орфографическими ошибками.
А ещё ЖЖ ничего не знает о нём лично, потому что он сидит в тюрьме, а ехать в тюрьму и узнавать о нём лично всем впадлу.
Ладно, сегодня aka Скирко останется в лагере — а завтра кто составит ему компанию?
4 (куда уж прямее). Я поверхностно (подчёркиваю это) ознакомилась с материалами юридического аттракциона под названием «Нюрнбергский процесс». Сказать, что у меня случился культурный шок, — это ничего не сказать. О том, что у меня одна лишь формулировка его Устава вызвала судороги,
я уже писала, сейчас поясню: «суд над преступниками» — это нонсенс. Судят по факту
события — обвиняемых. Суд устанавливает: можно ли считать событие преступлением, причастны ли обвиняемые к его совершению, было ли это преступление умышленным и т.д. Обвиняемые в случае соответствующего вердикта начинают считаться преступниками — только так.
Это всё, в общем, бросалось в глаза сразу, однако имелось обстоятельство, которое могло сделать беспрецедентную наглость союзников оправданной, — воистину неслыханные человеческие и культурные потери, которые понесли в ходе II Мировой войны почти все участники конфликта. С учётом того, что эта война была развязана Германией, дело, казалось бы, ясное, куда уж яснее. Понятно, что победителям хочется справедливого возмездия, хочется торжества правды и хочется, в конечном счёте, красивого финала. И это как раз тот самый случай, когда нет формального закона, который может обеспечить справедливость. Да, такое бывает, хоть даже и не каждые сто лет.
Но. Вот я читаю показания Рудольфа Гесса — не того Рудольфа Гесса, который был министром без портфеля и блистательно влетел в пожизненное заключение прямо на новом самолёте, а того Рудольфа Гесса, который был комендантом Освенцима (и которого, кажется, иные источники именуют Хёссом — то ли просто во избежание путаницы, то ли потому что написание этих двух Гессов различается в немецком, тут я не сильна). Привожу обширную цитату, потому что этого требует контекст:
Кауфман: Правильно ли, что в 1941 году вы были приглашены в Берлин к Гиммлеру? Расскажите кратко содержание вашей беседы?
Гесс: Хорошо. Летом 1941 года я был приглашен лично рейхсфюре-ром СС Гиммлером в Берлин. Я не могу дословно повторить, что он мне говорил, но смысл его слов был таков: фюрер приказал окончательно разрешить еврейский вопрос. Мы, т. е. СС, должны провести этот приказ в жизнь. Если теперь, в данное время, мы не сделаем этого, то позднее еврейский народ уничтожит немецкий народ. Он сказал, что он выбрал Освенцим потому, что он расположен наиболее удобно в смысле подвоза людей по железной дороге, и потому, что на этой местности легко установить заграждения.
[...]
(Далее допрос переходит к представителю обвинения от США полковнику Эймену.)
...Эймен: Я прошу, чтобы свидетелю показали документ номер 3868-ПС, который я представляю Трибуналу в качестве документального доказательства за № США-819.
(Свидетелю передается документ.)
Вы подписали это письменное показание добровольно, свидетель?
Гесс: Да.
Зимен: И это письменное показание, данное под присягой, верно во всех отношениях?
Гесс: Да.
Эймен: Господа судьи, мы имеем это письменное показание на четырех языках.
Вы уже частично осветили нам некоторые вопросы, которые содержатся в этом письменном показании. Поэтому я опущу некоторые части этого показания. Следите, пожалуйста, за текстом, когда я буду читать.
[…]
«4) Массовое истребление путем отравления газом началось летом 1941 года и продолжалось до осени 1944 года…»
[…]
«б. Окончательное разрешение еврейского вопроса означало полное уничтожение всех евреев в Европе. В июне 1941 года мне было приказано позаботиться об оборудовании для истребления их в Освенциме. В то время в генерал-губернаторстве существовали три лагеря уничтожения: Бельзен, Треблинка и Вольцек. Эти лагери подчинялись эйнзатц-командам полиции безопасности и СД. Я поехал в лагерь Треблинка, чтобы ознакомиться с тем, как там проводилось истребление. Начальник лагеря в Треблинке сказал мне, что он ликвидировал 80 тысяч человек в течение полугода…»
Все это правда и соответствует действительности, свидетель?
Гесс: Да.
Суммирую то, что не может вызывать разночтений:
1. Свидетель сделал устное и письменное показания;
2. Письменное показание было заранее переведено на четыре языка с тем, чтобы все участники процесса могли ознакомиться с ним (устное переводилось синхронистами в ходе допроса);
3. В обоих показаниях утверждается, что в июне 1941 года свидетелю было приказано оборудовать Освенцим всем необходимым для истребления евреев;
4. В письменном показании утверждается, что с этой целью свидетель поехал в треблинский лагерь уничтожения, перенять, так сказать, опыт;
5. Из письменного показания следует, что начальник лагеря уничтожения в Треблинке утверждал, что его лагерь функционирует как минимум в течение полугода («что он ликвидировал 80 тысяч человек в течение полугода»). Таким образом, лагерь уничтожения в Треблинке, по утверждению свидетеля, который якобы опирается на слова начальника этого лагеря, действовал по меньшей мере с января 1941 года.
Вопрос: как всё перечисленное могло случится, если лагерь уничтожения в Треблинке начал функционировать летом 1942 года?
Правильный ответ: никак.
Мог ли Гесс напутать в датах? Он утверждает, что получил приказ о подготовке Освенцима к истреблению евреев именно в 1941 году, а по «обмену опытом» поехал именно в Треблинку. Причём первый факт он упоминает в своих показаниях дважды: и в ходе устного допроса, и в порядке письменного изложения. Таким образом, первая дата едва ли следствие путаницы в мозгах. Что же касается второй, то мне лично очень тяжело представить, чтобы у занимающего пост коменданта лагеря целый год просто взял и выпал из памяти, а заодно и из жизни. Но допустим, что чудеса случаются.
Тогда у нас выйдет, что, получив летом 1941 года приказ об оборудовании Освенцима и неторопливо съездив через год в Треблинку «по обмену опытом», он услышал от начальника Треблинки душераздирающий рассказ о восьмидесяти тысячах умученных за последние полгода. Что ж, Гесс, возможно, и был в маразме. Но вот чтоб в маразме оказались одновременно и Гесс, и гостеприимный начальник Треблинки, на которого он ссылается, — это уже перебор, не находите?
Могли ли судьи, защитники и обвинители не знать о том, что лагерь уничтожения в Треблинке был основан в 1942 году? Помилуйте. В материалах Нюрнбергского процесса есть документ 3311-ПС США-293, который в нашем издании озаглавлен как «Из официального отчёта польской правительственной комиссии по расследованию немецких преступлений в Польше». Думаю, я не сильно промахнусь, если предположу, что именно на этот документ и опирался Трибунал, устанавливая дату основания интересующего нас лагеря. Там сказано: «...В марте 1942 года немцы приступили к сооружению другого лагеря «Треблинка Б», близ «Треблинка А», который должен был стать местом для истребления евреев». Даже если предположить, что всё сказанное в этом документе правда (там, к сожалению, не приводится никаких ссылок на распоряжения, приказы или иные официальные бумаги немецкого командования, так что читателю остаётся лишь принять эту выдержку из отчёта на веру), выражение «должен был стать местом для истребления евреев» со всей очевидностью может относиться только ко второму лагерю, а никак не к обоим и тем более не к первому (было бы удивительно строить специальный лагерь уничтожения в дополнение к уже существующему, если бы уже существующий и сам справлялся с задачей уничтожения). Таким образом, «по обмену опытом» Гесс мог ездить только в лагерь Б, причём не раньше лета 1942 года, и Трибунал обязан был обратить на это внимание, причём хором.
Тем не менее, никаких вопросов относительно столь фантастического расхождения в датах я в советском издании не нашла. Гесс дал показания, суд их принял, мир вздрогнул — всё.
И это всё к тому, что если в
письменных свидетельских показаниях обнаруживается такая дикая лажа, и если эта письменно оформленная дикая лажа на голубом глазу проскакивает в высоком суде (постановления которого, между прочим, не могли подлежать обжалованию) как нечто само собой разумеющееся, уместно задаться следующими вопросами:
1. Сколько ещё лажи было в показаниях?
2. Откуда она взялась? Очень ведь сложно предположить, что свидетели оговаривали сами себя «по желанию благому и непринужденному», а показания Гесса счесть самооправдательными невозможно при всём желании;
3. Какими же всё-таки принципами руководствовался суд, если формальности не интересовали его, поскольку не могли обеспечить правды, а правда не интересовала сама по себе?
4. Что этот суд вообще интересовало?
Люто, бешено медитирую.
